Право голоса

      Хогсмид встречал их мягким осенним светом, как будто сам день хотел быть запомненным. Гарри, Гермиона и Джинни шли по мощёным улочкам переговариваясь, смеясь. Джинни рассказывала о новой метле, которую тестировали в «Квиддич-комет», Гермиона вставляла колкости про маркетинг, а Гарри просто слушал, улыбаясь. — Ну, как там ваши тренировки? — спросила Гермиона, когда они свернули на боковую улочку, где воздух пах мёдом и осенними листьями. — Первый матч же скоро? — Через две недели, — ответила Джинни, поправляя шарф. — Мы почти готовы. Хотя если честно, я бы ещё пару дней на отработку финтов взяла. — Я видела, как ты на поле гонял их по кругу, — обратилась Гермиона к Гарри — Почти как Мадам Хуч в лучшие годы. — Ну, кто-то должен держать их в тонусе, — сказал Гарри. — Джинни в атаке, как всегда. Томас Грейвс и Мелли Харт тоже охотники. Вратарь, Эмма Кертис, она теперь в основном составе. Загонщики, братья Кавано, шестой курс, близнецы. А я ловец, как обычно. И капитан, по совместительству. — Странно видеть поле без Ли, Анжелины, Кэти… — сказала Гермиона, не спрашивая, а вспоминая. — Да, — кивнул Гарри. — Мы теперь последняя волна. После нас всё изменится. — Но вы держитесь, — сказала она. — Я видела, как Джинни обошла троих за один заход. И как ты исчез с поля, а потом поймал снитч на тренировке. Это было… красиво. — Спасибо, — сказал Гарри, чуть смущённо. — Надеюсь, на матче получится не хуже.       Друзья уже подходили к витрине «Сладкого королевства», где за стеклом переливались банки с карамельными перьями и конфетами, которые шептали комплименты при укусе. Гермиона замедлила шаг, разглядывая витрину с интересом, а Джинни вдруг остановилась, её взгляд зацепился за коробку с шоколадными лягушками. Она смотрела на них пару секунд, как будто не просто видела, а вспоминала. Лягушки прыгали внутри, слегка дрожали, будто знали, что их скоро съедят. Джинни чуть улыбнулась, но в этой улыбке было что-то личное, почти домашнее. — Он будет с минуты на минуту, — сказала она, не отрывая взгляда.       И действительно, через пару минут из-за угла появился Рон, в куртке, чуть растрёпанный, с тем самым выражением лица, которое бывает только у тех, кто чувствует себя абсолютно на своём месте. — Джинни! — он обнял её крепко, по-настоящему, как брат, который скучал. — Ты как? — Отлично, — сказала она, смеясь. — Ты похож на человека, которого до этого пытались насильственным путём запихнуть в камин. — Почти, — сказал он. — У нас в магазине сейчас такой наплыв, что я чувствую себя не продавцом, а фокусником. Отбоя от клиентов нет. Мы с Джорджем придумали новую линейку «Вредилки для взрослых». Серьёзно, там такие штуки, что даже министерские приходят посмотреть! Он повернулся к Гарри, обнял его быстро, но с той теплотой, которая бывает только у лучших друзей. А потом к Гермионе. Его рука как будто скользнула по её плечу, неуверенно, будто он сам не знал, как правильно. Она чуть улыбнулась, но внутри что-то дрогнуло. Они пошли дальше, все вместе, а Рон продолжал рассказывать: — Знаете, я не жалею, что ушёл. Если бы остался, всё бы снова закрутилось по кругу: те же коридоры, те же разговоры. А сейчас… магазин, министерство, мракоборцы. Всё новое, всё живое. Иногда сложно, но мне это нравится. И, кажется, я наконец-то начинаю чувствовать, что у меня всё хорошо.       Гермиона шла рядом, но чувствовала себя отделённой от всего, что происходило вокруг, будто за стеклянной стеной. Слова Рона долетали до неё громко и уверенно, но не касались, скользили мимо, не оставляя следа. Гарри и Джинни поддакивали, смеялись, перебрасывались короткими фразами, а она просто шла, не вступая в разговор. Голос будто остался где-то далеко позади — в коридорах Хогвартса, где всё ещё было понятно. Рон сиял. Говорил с жаром, с удовольствием, с лёгкостью человека, уверенного в своём выборе. И в этом сиянии было что-то чужое. Совершенно не к месту, но настойчиво, в голове всплыла та самая шутка Блейза: «…Вислого не в мракоборцы, а в мракобесы определили. Ему там, среди взрывных конфет и поющих трусов, куда уютнее». Гермиона тихо выдохнула, будто пыталась отмахнуться от неё, но отголосок остался.       Она оглянулась на книжный магазин. За стеклом лежали новые издания с золотым тиснением. И вдруг поняла: ей нужно уйти. Не потому что скучно. А потому что она больше не чувствует себя частью этой сцены. — Я, наверное, загляну в книжный, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Там вышло новое издание по истории магии. Рон бросил на неё быстрый взгляд, чуть прищурился. — Гермиона без книжек не Гермиона, — произнёс он с той самой улыбкой — почти поддразнивающей, но не злой.       Гарри, стоявший рядом, перевёл взгляд на неё, потом на Джинни — коротко, почти незаметно, словно проверяя, всё ли в порядке. — Ты не против, если я с тобой? — спросил он, обращаясь к Гермионе. Вопрос прозвучал осторожно, но она заметила, как его взгляд скользнул к Джинни — словно он ждал её молчаливого «всё будет нормально», прежде чем сделать шаг.       Джинни уловила это движение. Она не удивилась, не напряглась, просто кивнула, спокойно, как будто знала, что Гарри не уйдёт, если не будет уверенности, что она не против. — Иди, — сказала она. Ни намёка на то, почему Гермионе некомфортно. Ни слова о Роне. Но в интонации всё, что нужно было понять.       Гарри догнал её, и они пошли вдвоём, чуть сбавив шаг. Ветер стал прохладнее, и в воздухе висела тишина, будто сама улица понимала, что говорить сейчас — лишнее. Гермиона молчала, а Гарри не торопил. Он просто шёл рядом, позволяя этой тишине быть мостом между ними.       Брат и сестра остались вдвоём. Джинни присела на край скамьи, не глядя на Рона. Тот постоял немного, потом неловко почесал затылок и выдал: — А вы как? Что нового? — Макгонагалл объявила год примирения, — сказала Джинни, усаживаясь поудобнее. — Всё тихо. Даже слишком. Как будто школа решила: хватит героизма, пусть дети просто учатся. Просто живут. Она усмехнулась. — Впервые, кажется, единственное, что реально пугает — это ЖАБА. И то не всё время. — Ага, — буркнул Рон. — И? — И мы начали общаться со слизеринцами. — Что? — Драко, Пэнси, Теодор, Блейз… — Ты издеваешься? — Рон остановился, глаза расширились. — Ты серьёзно сейчас? — Да, Рон. Серьёзно. Мы общаемся. Они нормальные. Они… — Нормальные?! — он почти выкрикнул. — Ты называешь нормальными тех, кто годами травил нас, унижал, угрожал?! Ты вообще в своём уме? — А ты? — Джинни встала со скамейки и шагнула ближе, голос стал резким. — Ты хоть раз пытался понять, почему они такими были?       Слова вырвались прежде, чем она успела их обдумать. Как будто внутри уже жила эта мысль — не оформленная, но готовая. Она не планировала их защищать. Просто сказала. Потому что казалось правильным. Даже если неожиданно, в том числе, для неё самой. — Потому что они гниды, Джинни. Потому что они выбрали сторону зла. — Они были детьми! — голос девушки сорвался, уже почти на крик. — Детьми, Рон! Их с рождения растили в этом дерьме. Им это вливали в кровь, в мозг, в сердце. И всё равно они пытаются. Пытаются меняться. Не прячутся, не нападают. Просто… живут. Она сделала паузу, будто сама удивилась, насколько это важно. — И мы живём рядом. Потому что они заслужили хотя бы шанс. Не прощение. Не дружбу. Шанс. — Ты с ума сошла. Если ты с ними, то ты такая же. — Не смей. — Джинни сжала кулаки. — Не смей говорить такое. Ты даже не знаешь, что они сделали. Взять того же Тео, который спас Фреда… Наш брат мог умереть, если бы тот не оказался рядом! — Это слухи. Может, он сам всё подстроил. Понял, что запахло жареным, вот и решил срочно стать белым и пушистым. Пока не поздно. — Я была там. Я всё видела. — Джинни вдруг почувствовала, как дыхание стало тяжёлым, как будто воздух вокруг сгустился. — Это было в конце, когда всё уже смешалось — крики, заклинания, дым. Я спряталась в нише, рядом с разрушенной колонной. Фред лежал на земле, неподвижный. Он был без палочки. Без защиты. Он пытался встать, но не мог. Я видела, как Макнейр заметил его. Он поднял палочку. Я знала, что это будет Авада. Я знала.       Девушка будто снова оказалась там. — Я хотела что-то сделать. Хотела. Но я была слишком далеко. Если бы я попыталась, я могла промахнуться. Могла подставить кого-то. Могла просто не успеть. Я стояла, сжав палочку, и чувствовала, как всё внутри меня кричит. А потом… Она замолчала, дыхание сбилось. Рон ничего не говорил, но в глазах его была всё та же непробиваемая стена. — А потом я увидела Теодора. Он стоял за спиной Макнейра. Я даже не сразу поняла, кто это. Он выглядел… по-другому. Слишком сосредоточенный. Слишком спокойный. И он просто поднял палочку… Без слов. Невербально. Оглушающее. Пожиратель упал, как мешок. Просто рухнул. И всё. Всё. Джинни остановилась, прочистила горло, сглотнула — не слёзы, нет, — тот ком страха, который поднялся из-за этого воспоминания. — Перси подбежал, помог Фреду встать. А Фред… Фред увидел своего спасителя. Он сказал: «Блять, ты? Не ожидал. Спасибо». А Тео не ответил словами. Просто кивнул. Один раз, чётко. И побежал дальше. Сражаться. — Я тогда не сказала никому. Не знаю почему. Может, потому что сама не верила. Потому что это был Теодор Нотт. Слизеринец. Один из тех, кого мы всегда считали чужими. Но он спас Фреда. Он спас нашего брата. И я… я не могу забыть это. Ты… вообще разговаривал с Фредом об этом? — Я… — Рон замялся. — Конечно нет. Потому что ты не спрашиваешь. Ты не интересуешься. Ты не пишешь. Только сухие факты. Как мы должны были тебе всё рассказывать, если ты сам не даёшь ни капли? — Я не обязан знать, что моя сестра тусуется с предателями! — А я не обязана терпеть, что мой брат живёт в прошлом! — Джинни шагнула вперёд, почти вплотную. — Ты знаешь, что Блейз встречается с Луной? Ты знаешь, что они блять счастливы? А то что Драко извинился перед Гарри? Перед Гермионой? Передо мной, в конце концов! Сам. В первый же день. А Пэнси, которая начала открываться Гермионе? Слизеринцы не делают ничего плохого, просто пытаются быть собой. Они добровольно встали на путь искупления. — Это всё маска. Они притворяются. Она посмотрела на Рона, и в её глазах было нечто новое: не просто злость, а боль и разочарование. — Я не собиралась их защищать, Рональд. Имя прозвучало резко, как щелчок. Словно она сама не заметила, как перешла на полную форму — ту, которую их мама использовала, когда он в чём-то серьёзно провинился. — Я сама не ожидала, что начну. Но когда ты стал говорить, как будто они мусор, как будто они не люди… я не смогла молчать. Потому что я видела. Я знаю. И если ты не хочешь это принять, значит, ты не хочешь видеть правду. — Они не заслуживают прощения. — А ты заслуживаешь, Рон? За то, что судишь всех по прошлому? За то, что не видишь, не слышишь, не хочешь понять? Ты вообще слышишь себя? — Я слышу, — прошипел он. — И мне противно от твоих слов. — А мне больно. — Джинни отвернулась. — Потому что ты мой брат. И я не узнаю тебя.       Когда Гарри и Гермиона вернулись, они заметили, что Джинни стоит сцепив руки на груди с напряжённым выражением лица, которое выдавало её внутренние переживания, а Рон, находясь немного в стороне, имел бесстрастный и каменный вид, словно его мысли были далеки от происходящего вокруг. Они подошли, но никто не сказал ни слова. Только Гарри бросил короткий взгляд на свою девушку и та кивнула, будто сказала: потом расскажу.       Они пошли дальше, но уже не так, как спокойно. Шаги были медленнее, взгляды осторожнее. Смех больше не звучал. Разговоры были короткими. Вечер прошёл как будто в тумане. Как будто каждый из них был рядом, но не совсем.

***

      Когда все разошлись, Джинни будто взорвалась. — Блять, ну как?! — она кричала, размахивала руками, как фурия, не способная больше сдерживать всё, что копилось. — Я ему всё объясняю, всё! А он как будто из каменного века! Как можно быть таким узкоголовым?! Гарри и Гермиона стояли рядом, не перебивая. Рыжеволосая металась по комнате, сбрасывая с себя остатки сдержанности. — Я не понимаю, как он может быть таким… таким! Он же видел всё! Был там! Сражался! И всё равно как будто ничего не понял!       Гарри попытался что-то сказать, но Дона уже не слушала. Волшебница выговаривалась не для них, а потому что иначе бы взорвалась изнутри. Гермиона смотрела на неё и думала: злость — это боль, которая не знает, как быть услышанной. И Джинни сейчас не просто злилась на Рона. Она злилась на то, что мир не меняется так быстро, как ей хочется. Что даже близкие не всегда рядом, даже когда стоят в двух шагах.

***

      Вот и квиддич. Первый матч. Настоящее движение.       В этом году сезон открывало противостояние Гриффиндора и Слизерина. Стадион гудел, как растревоженный улей — крики, свист, топот ног по деревянным трибунам. Даже преподаватели, обычно сдержанные, выглядели более оживлёнными, чем обычно.       Гермиона сидела рядом с Луной. Та, как всегда, была в своём стиле: на голове — шапка-лев, которая рычала при каждом удачном броске, а на плечах — не просто шарф, а настоящая змейка, свернувшаяся вокруг шеи. Её чешуя переливалась зелёно-серебристыми оттенками, и время от времени она шевелилась, будто наблюдала за игрой. — Это… шарф? — осторожно спросила Гермиона. — Почти, — спокойно ответила Луна. — Она любит квиддич. Особенно когда побеждают те, кто летает красиво. Змейка приподняла голову, словно соглашаясь.       С первых минут стало ясно: Слизерин пришёл не играть — они пришли доминировать. Их охотники двигались с холодной, отточенной точностью, будто знали траекторию каждого мяча заранее. Забини, один из них, проскользнул между двумя гриффиндорцами, как тень, и с разворота забросил квоффл в кольцо, даже не сбавив скорости. Гриффиндор пытался держаться на плаву, несмотря на давление со стороны соперников. Их загонщики старались сбить темп игры, но защита Слизерина была настойчивая и почти непроницаемая, как стена, о которую разбивались все попытки. Вратарь Слизерина, высокая девушка с лицом, похожим на сфинкса, отбивала броски с устрашающей хладнокровностью, её движения были плавными и уверенными, словно она уже предвидела каждую атаку.       Счёт рос: 40:10, потом 60:20, потом 70:30. Гриффиндорцы пытались переломить ход, но каждый раз натыкались на отлаженную, почти механическую защиту. Один из охотников провернул сложный обманный манёвр, но слизеринцы перестроились мгновенно, и загонщики начали действовать агрессивнее, сбивая ритм, выбивая противника из колеи.       И всё это время Малфой держался чуть в стороне. Он не метался, не суетился, но каждый его вираж был идеальным — выверенным, расчётливым. Он не просто искал снитч — он ждал его, словно чувствовал, где тот появится. Гарри, напротив, летал активно, но скорее хаотично, будто пытался навязать свою волю игре.       К концу первого часа Драко выглядел уставшим. Его движения, всё ещё точные, потеряли часть былой лёгкости. Его лицо под шлемом было сосредоточенным, бледным, и Гермиона, казалось, видела, как он сжимает зубы, когда делает очередной вираж. И всё же он продолжал. Гарри уходил в пике, пытаясь оторваться, но Малфой не сбавлял. Он был рядом, даже когда казалось, что сил больше нет.       И вот — резкий разворот. Он ушёл в крутой подъём, потом штопор вниз, обогнал Гарри на последнем отрезке, и, не сбавляя скорости, вытянул руку. Снитч блеснул в воздухе, как капля золота, и исчез в его ладони.       Комментатор закричал что-то, но слова утонули во всеобщем хаосе. Драко приземлился, тяжело дыша, и на мгновение закрыл глаза. Он держал снитч в руке так, будто боялся, что тот исчезнет, если он разожмёт пальцы. Потом он поднял голову, окинул поле взглядом и медленно, почти нехотя, улыбнулся — уголками губ, едва заметно, как будто не привык выражать радость открыто.       На трибунах повисла странная тишина. Гриффиндорцы молчали. Слизеринцы, даже те, кто кричал громче всех, вдруг притихли. Радовались только Луна — и пара человек из зелёного, явно старшекурсников, но даже их восторг казался приглушённым. — Он молодец, — обрадовалась Луна, хлопая в ладоши. — Я пару раз видела его тренировки. Он выматывал себя до предела. Гермиона смотрела на поле, где Драко стоял всё ещё, опустив голову, сжимая снитч. Она заметила, как его плечи вздрагивают от усталости. — Жаль, что Гриффиндор проиграл, — сказала она наконец. — Но после того, что он вытворял… он реально вложился. Когтевранка повернулась к ней, слегка наклонив голову. — Ты заметила, что радуются только мы, пара слизеринцев… и всё? Даже не все из них. Странно, правда? Гермиона задумалась. — Может, они всё ещё боятся радоваться. Или не уверены, что имеют право. Луна смотрела на поле, где игроки спускались с метёл. — А может, ты замечала только то, как они меняются. А не то, как мир на это реагирует.       Девушка оторопела. Эта мысль простая, но точная ударила в самое сердце. Она действительно всё это время смотрела на них. На шаги, на попытки, на жесты. Но не замечала, что мир вокруг не то, чтобы отстраняется. Он просто даже не начал приближаться. Как будто перемены — это их личное дело. А принятие — чужая роскошь, которую никто не спешит дарить.

***

      Всю следующую неделю Гермиона была наблюдательна как никогда. Не просто внимательная, а настороженная, как будто кто-то повернул линзу, и привычный Хогвартс вдруг стал другим. Слова Полумны застряли в голове, как заноза. Она начала видеть.       За слизеринским столом в Большом зале они всегда сидели на краю — не потому что их туда вытеснили. Они сами выбирали это место. Гермиона сразу не понимала, почему. А потом словно прозрела: они не хотели быть частью шума. Они знали, что в центре — ожидания, взгляды, чужие голоса, которые говорят за них. А им это было не нужно.       Они ходили по школе в основном вчетвером, иногда парами. Почти никогда поодиночке. Даже в библиотеке вместе. Потому что так проще. Так спокойнее. Так меньше шансов, что кто-то решит «поговорить по душам».       Раньше всё было иначе. В первые годы учёбы слизеринцы были везде: громкие, самоуверенные, наглые. Они спорили на уроках, смеялись в коридорах, устраивали свои вечеринки в гостиной. Их было видно. Их было слышно. Они были важной частью школы, пусть и с острыми углами.       Теперь они были тенями. Не сломленными. Не спрятавшимися. Просто — другими. Они не ходили с опущенными головами, но и не искали внимания. Не потому что боялись. А потому что больше не хотели доказывать. Не хотели оправдываться. Не хотели участвовать в чужом спектакле       На уроках не перебивают, не спорят, не высовываются. Даже когда знают ответ, ждут, пока кто-то другой скажет.       Она заметила, как Забини на перемене подошёл к доске объявлений, и как рядом стоящие ученики из Когтеврана отступили на шаг. Словно так и должно быть. Ведь он мог их «запачкать», если бы стоял слишком близко. Слизеринец не повернул головы. Просто взял своё и ушёл.       На лестнице — то же самое. Квартет пропускал вперёд, не толкаясь, не цепляясь. В том, как они делали это, было: «мы не хотим тратить на вас время».       И взгляды. Были и злые, и откровенно враждебные, но в основном настороженные. Как будто каждый из друзей чувствовал, что за ним следят. Не с интересом — с подозрением. Как будто ждали, когда он ошибётся, чтобы сказать: «мы же говорили».        Гермиона стояла в Большом зале, когда Пэнси проходила мимо группы пуффендуйцев. Один из них, не повышая голоса, сказал другому: — Удивительно, что её вообще оставили в школе. Гермиона замерла. Не потому что слова были громкими. Они были слишком будничными. Это было общее мнение. Как будто не требовалось даже обсуждения.       И тогда она поняла: неприятие не всегда кричит. Оно может быть тихим, практически незаметным. Оно живёт в том, как люди не садятся рядом. В том, как не здороваются. В том, как не смеются. В том, как отводят взгляд, когда кто-то из зелёного проходит мимо.       Но слизеринцы ведь не стали мягче. Они просто негласно выбрали — не доказывать. Не спорить. Их вежливость была границей. Их молчание — отказом. Они не жаловались. Не просили. Не оправдывались. Но каждый их шаг был шагом по тонкому льду. Только ей и её друзьям они позволяли видеть себя — язвительными, саркастичными, колючими, но живыми. Только в их компании они снимали маски. И Гермиона, наконец, это увидела.

***

      Огонь в камине потрескивал, но тепла почти не давал — пламя казалось ленивым, декоративным, будто горело по привычке. Свет был мягким, тусклым, и тени на стенах двигались медленно, как живые. Гермиона сидела на подоконнике, поджав ноги, обхватив колени руками. Пальцы её сжимались в замок, потом разжимались. Рядом с ней лежали несколько пергаментов. Джинни развалилась в кресле, закинув ноги на подлокотник, и смотрела в потолок, будто считала трещины. Гарри сидел на полу, прислонившись спиной к дивану, голова чуть опущена, руки висели между коленей.       Гермиона заговорила первой, глядя в окно, на тёмное небо. — Я всю неделю смотрела. Они не прячутся, а просто не приближаются. Как будто знают, что никто не хочет видеть их рядом. Голос звучал ровно, почти спокойно, но в нём чувствовалось что-то хрупкое — как стекло, которое вот-вот треснет, если сказать громче. Гарри поднял голову, нахмурился, но не сразу ответил. — Слизеринцы? — Да. И не только. — гриффиндорка наконец повернулась к ним. — Я говорю про нас. Про то, как мы реагируем. Как будто они всё ещё враги. Даже взять Рона — он слышать про них ничего не хочет. Воспринимает сам факт их существования как оскорбление. Или вспомни, как Симус высказывался в первый день, а мы просто не обратили внимания. Джинни медленно кивнула, опустив ноги с подлокотника и сев ровнее. — Это правда, — сказала она. — Я видела, как на Блейза смотрели перед матчем. Как будто он должен был проиграть просто потому что он из Слизерина, а мы ведь все "прекрасно" знаем, что все злодеи выпущены с этого факультета. И это было… даже не зло. Просто уверенность. Что он не имеет права выигрывать. Гермиона чуть сдвинулась, но взгляд её оставался прикованным к окну. За стеклом было темно, и только луна серебрила край подоконника. — Я говорила с Луной. Она сказала, что я замечаю только их, а не то, как мир реагирует. И я подумала… — она замолчала, сжала пальцы сильнее, — что мы можем что-то сделать. Не просто говорить об этом. Не просто хотеть перемен. Я хочу предложить Макгонагалл создать ассоциацию. Официальную. Чтобы у них был голос. Чтобы это было видно. Гарри медленно поднял голову, и в его взгляде мелькнула настороженность. — Ты уверена, что они захотят? — Нет, — ответила она без колебаний. — Но я уверена, что мы должны предложить. Джинни прищурилась, чуть подалась вперёд, опираясь локтями о колени. — Дай угадаю, ты уже всё продумала: концепцию, девиз, название? Гермиона кивнула. — И как ты это назовёшь? Она скользнула рукой по пергаментам, нашла нужный лист, чуть помятый на краях, и развернула его. Она смотрела на бумагу, на свои слова, на чернила, которые уже высохли. — Межфакультетская Организация Равенства, Объединения и Коммуникации. Тишина повисла в комнате. Не гробовая, но тяжёлая. Гарри почесал затылок и чуть заметно скривился. — Это… МОРОК? Джинни фыркнула. Сначала тихо, потом громче — и в этом звуке было больше удивления, чем насмешки. — Гермиона, ты назвала это МОРОК? — Ну… да, — сказала она, и в голосе её мелькнула первая улыбка за вечер. Гарри, уже почти смеясь, покачал головой. — Это звучит как тайный орден, который проводит ритуалы в подвале.       Джинни перестала улыбаться, и в её голосе появилась та самая твёрдость, которая иногда прорезалась в ней, когда она решала что-то всерьёз. — Я с тобой, — сказала она. — Если ты пойдёшь к Макгонагалл — я пойду тоже. Гарри кивнул, не поднимая головы. — Я не знаю, как это примут. Но если ты считаешь, что это важно — я с вами. Гермиона выдохнула. Глубоко, так, что плечи опустились. — Спасибо. Это будет непросто. Но если мы не начнём — никто не начнёт.

***

      Часы на стене издают звук тиканья, и этот звук кажется более громким, чем обычно, словно он подчеркивает важность момента. Гермиона располагается перед столом, ее выражение лица выдает смесь решимости и волнения, в то время как Джинни и Гарри стоят чуть позади, плечом к плечу, поддерживая друг друга в этой ситуации. Гарри кидает на Гермиону быстрый взгляд, полный доверия, а Джинни крепко сжимает его руку. Макгонагалл, стоя перед ними, внимательно и строго смотрит на своих студентов через свои очки. — Вы хотели обсудить инициативу? Гермиона кивает. — Да, профессор. Мы заметили, что слизеринцы, особенно некоторые из них, изолированы. Не потому что они хотят, а потому что мы не даём им быть частью. Я думаю, мы можем это изменить. Не просто словами, а делом. Мы хотим создать ассоциацию. Чтобы у них был голос. Чтобы это было видно. Чтобы мы могли не только учиться магии, но и жить вместе. Джинни делает шаг вперёд. — Мы не говорим о жалости. Мы говорим о справедливости. Вы ведь и сами это понимаете. — Мы понимаем, что это может быть сложно. Но если мы не попробуем — мы просто повторим старое, — присоединился Гарри. Макгонагалл не ответила сразу. Она смотрела на них, и в этом взгляде было нечто большее, чем вопрос. Она ждала. Гермиона протянула руку к папке, лежащей перед ней, и достала лист пергамента — плотного, чуть помятого по краям, с аккуратным заголовком и общей сутью идеи, выведенными её рукой. Не сказав ни слова, она шагнула к столу директрисы и положила лист перед ней. Макгонагалл опустила взгляд. Читала молча. Пальцы её, сухие и уверенные, коснулись края бумаги, и она чуть приподняла её, будто взвешивая не только слова, но и саму идею. Тишина в кабинете стала плотной, почти осязаемой. Гермиона слышала, как бьётся её собственное сердце. Джинни стояла неподвижно, не дыша. Гарри опустил руки, сжав их в замок перед собой. Директриса задерживает взгляд на каждом из них по очереди. — Название… оригинальное. Но суть мне ясна. Она делает паузу, позволяя словам осесть. — Я поддержу. Но вы должны быть готовы к тому, что не все захотят участвовать. Особенно те, кого вы хотите защитить. Гермиона кивает медленно, но твёрдое. — Мы готовы. Мы не ждём благодарности. Мы просто хотим начать. Профессор встаёт. В её жесте не формальность, а знак перехода. — Тогда начните. И пусть это будет не просто очередной клуб. Пусть это будет то, что останется.

***

      Свет из высоких окон падал на пол длинными полосами, деля пространство пустого класса на зоны — одни лежали в тени, другие были залиты бледным послеполуденным солнцем. Слизеринцы сидели вразнобой, но даже в этой рассеянности чувствовалось: они — вместе. Кто-то развалился на стуле, кто-то пристроился на подоконнике, кто-то стоял, прислонившись к стене. Между ними снова была та невидимая нить, которую не нужно было обозначать словами. Гермиона стояла у преподавательского стола. Папка с бумагами была прижата к груди в качестве её личной опоры. Она чувствовала, как пальцы слегка дрожат, и сжала их сильнее, чтобы это не было заметно. — Спасибо, что пришли, — сказала она, и голос её звучал ровно, хотя внутри всё сжималось. — Я хотела рассказать вам кое-что. Пока это знают только Макгонагалл, Гарри и Джинни. Но это касается вас. Всех вас.       Пэнси, сидевшая на подоконнике, скрестила руки на груди и чуть откинулась назад. Её взгляд был привычно защитным, но в нём не было отторжения — скорее настороженное любопытство. — Это уже звучит как начало чего-то, что мы не просили, — изрекла она. Тео, прислонившись плечом к книжному шкафу, мельком глянул на черноволосую, затем отвёл взгляд. — Грейнджер тянет погеройствовать? — спросил он, не меняя позы. — На этот раз спасти не мир от слизеринцев, а их самих? Гермиона сделала вдох. Глубокий, чтобы успокоить сердце. — Я предложила Макгонагалл создать межфакультетскую ассоциацию. Чтобы у всех факультетов был голос. Чтобы никто не был в тени. Она согласилась. Это официально, но пока только на бумаге. Драко, сидевший на краю парты, чуть наклонил голову. Голос его был спокойным, но в нём чувствовался тот самый оттенок, который заставлял вслушиваться. — И ты решила, что мы должны быть первыми, кто об этом узнает? — Да, — сказала она, встретив его взгляд. — Потому что это касается вас больше всех. Вы — те, кого обходят, игнорируют, списывают. И если вы не начнёте говорить сейчас, то когда? Пэнси смотрела на неё пристально, без привычной насмешки. — А если мы не хотим говорить? Гермиона ответила сразу, без паузы, будто ждала именно этот вопрос. — Тогда вы соглашаетесь с тем, что вас будут терпеть. Что вы будете теми, кого переживают. Вы правда хотите прожить год в тени, а потом надеяться, что мир вдруг станет добрее? Тео опустил взгляд, и голос его звучал почти устало. — А если мы просто хотим спокойно доучиться? — Это не про борьбу, — сказала она мягче. — Это про то, чтобы вы сами начали чувствовать себя иначе. Чтобы вас слышали. Чтобы вы не были «теми, кого терпят», а стали теми, кого уважают. Блейз прищурился, и в его глазах мелькнула лёгкая усмешка. — Ты агитируешь нас? — Да, — сказала она без колебаний. Драко чуть улыбнулся, будто вспомнил что-то в крайней степени забавное. — Ну, Грейнджер, удиви, как ты это назвала? — Межфакультетская Организация Равенства, Объединения и Коммуникации. Тишина стала плотнее, почти осязаемой. Она ждала. — МОРОК, — произнесла она, не отводя взгляда. Пэнси медленно выдохнула, и в голосе её прозвучал тот самый фирменный оттенок, который мог означать что угодно — от раздражения до уважения. — Ты назвала это МОРОК? Блейз качнул головой — в этом движении было нечто среднее между удивлением и восхищением. — Это звучит как факультетская версия Тёмного Лорда, — заметил он. — Или как диагноз, — подхватил Тео, отрывая взгляд от потолка. — «У нас МОРОК, срочно в изолятор». Драко смотрел на Гермиону чуть дольше, чем нужно, и в его глазах мелькнуло что-то — не насмешка, а скорее любопытство. — Грейнджер, это что, ГАВНЭ 2.0? Мы теперь у тебя в коллекции вместо эльфов? Она замерла на мгновение. — Ты знаешь про ГАВНЭ? Драко театрально развёл руками. — Знаю. Это то, что случается, когда гриффиндорцы решают, что у них есть талант к бюрократии. Пэнси усмехнулась без яда. — И к неймингу. Особенно к неймингу. Снова повисла тишина. Гермиона чувствовала, как её дыхание становится глубже. — Ты хочешь, чтобы мы стали лицом твоей революции? — спросила Пэнси. — Нет, — сказала Гермиона. — Я хочу, чтобы вы стали голосами. Собственными. Блейз чуть наклонился вперёд, сцепив пальцы. Голос его звучал лениво, но в нём чувствовалась точность. — А если мы решим, что всё это очередная гриффиндорская утопия? — Тогда скажите это вслух. На собрании. И вас услышат. Потому что в МОРОКе нет правильных факультетов. Есть те, кто говорит, и те, кто молчит. — А если мы скажем, но нас снова не услышат? — спросил Тео. Гермиона сделала шаг ближе. — Тогда я буду рядом. И повторю за вами. До тех пор, пока услышат. Блейз усмехнулся. — Ну, я же говорил, — сказал он, обводя взглядом остальных. — Танк. Она как пришла, так и пошла. Пэнси закатила глаза посмеиваясь. — Ладно. Но если ты заставишь нас носить значки с лозунгами, я лично сдам тебя в МОРОК как угрозу. — И если там будет хотя бы один поющий эльф, мы уходим без объяснений, — добавил Блейз. Тео пожал плечами, сохраняя ровный тон. — И если это закончится тем, что нас попросят обниматься с пуффендуйцами, мы сожжём устав. На глазах у всех. Драко смотрел на Гермиону чуть дольше, чем нужно. Потом медленно кивнул. — Если ты правда хочешь, чтобы нас слышали, мы можем попробовать говорить. Гермиона не ответила сразу. Она просто смотрела на них, и в её взгляде не было победы — только благодарность. — Этого достаточно.