Récoltant les fruits/ Пожиная плоды

      Выходные начинались лениво, и в комнате всё ещё держался мягкий полумрак, будто утро не спешило вступать в свои права. Гермиона медленно приподнялась на кровати, чувствуя, как тёплое одеяло нехотя отпускает её. Протянула руку к тумбочке, нащупала пальцами палочку и направила её на кружку, стоявшую рядом. — Агуаменти, — прошептала она. Тонкая струйка холодной воды наполнила кружку почти до краёв. Сделав несколько глотков, она почувствовала, как прохлада мгновенно проясняет голову, помогая окончательно проснуться. Гермиона потянулась, наслаждаясь приятным напряжением в мышцах, и тихо спустила ноги на пол, стараясь не разбудить соседок. Взяв принадлежности для похода в душ, она машинально прихватила и палочку привычным движением, которое закрепилось после войны. Без неё волшебница не ходила никуда: слишком много раз за последние годы безопасность зависела от того, насколько быстро она сможет среагировать. Древко было тёплым в её ладони, и это ощущение странным образом успокаивало. Гермиона направилась в ванную, прикрыв за собой дверь. Тёплая вода стекала по коже, смывая остатки сна, а палочка лежала на краю раковины — в пределах лёгкой досягаемости, как всегда. Когда она вышла, завернувшись в большое пушистое полотенце, мокрые волосы ещё капали на плечи, оставляя следы. Дверь ванной приоткрылась. В проёме стояла Джинни — растрёпанная, сонная, с полуопущенными веками. Она потирала глаза тыльной стороной ладони, как ребёнок, которого слишком рано подняли. — В гостиной тебя ждёт сюрприз. После этой фразы рыжеволосая ушла, по-видимому, досыпать, оставив Гермиону без возможности спросить хоть что-то. Девушка едва заметно напряглась. Да, тревожность когда-нибудь точно её погубит. Гермиона натянула пижаму и вышла в факультетскую гостиную. Здесь ещё было темно и пусто — только угольки в камине тлели, отбрасывая слабый оранжевый свет на стены. И что это за «сюрприз»? Из-за кресла, стоящего к ней спиной, показалась знакомая рыжая голова. Парень встал, развернулся и, увидев её, расплылся в улыбке. — Мио-о-она! Как я рад тебя видеть! Он подошёл к ней и сгрёб в объятья так крепко, как не делал этого уже давно. Гермиона почувствовала, как его руки сжимают её плечи, как он прижимает её к себе, будто пытаясь наверстать всё время, которое они не виделись. — Рон?! — она отстранилась, глядя на него с недоумением. — Что ты тут делаешь? Ещё и так рано. — Договорился с Макгонагалл, — сказал парень, и в его голосе слышалась та самая мальчишеская гордость, которую она знала с детства. — Очень уж хотелось тебя увидеть. Я скучал! Он снова обнял её, и она почувствовала, как внутри что-то дрогнуло не от радости, а от неловкости. — Я… ты… э-э… — Переодевайся, — сказал он, отпуская её и отступая на шаг. — Сходим вместе в Хогсмид. Мне… стоило бы извиниться… за многое. Рон опустил голову, и Гермиона увидела, как его пальцы нервно теребят край мантии. — Я… да, — сказала она, чувствуя, как слова застревают в горле. — Хорошо.       Волшебница вернулась в спальню и села на кровать, пытаясь осознать происходящее. Её пальцы сжали край одеяла, она смотрела в одну точку, не зная, что чувствовать. Спустя полгода до него дошло, что что-то не так? Молодец он, конечно.       Гермиона посидела так ещё пару минут, сжав пальцы в замок и глядя в одну точку, пытаясь понять, что именно она собирается ему сказать и как вообще должна себя вести. Когда мысли перестали складываться в слова, она резко выдохнула, поднялась и подошла к шкафу. Первым делом девушка потянулась за своим любимым свитером — мягким, тёплым, цвета тёмного вина. Ткань приятно скользнула по коже, когда она протянула руки в рукава; свитер чуть обтянул плечи, подчёркивая их напряжённость, и привычно закрыл запястья почти до самых пальцев. Затем она выбрала джинсы, выцветшие на коленях, с мягкими, давно примятыми швами. Они легко сели по фигуре, будто подстраиваясь под её движения, и Гермиона машинально провела ладонью по ткани, проверяя, не осталось ли где ниток, которые могут зацепиться. Девушка аккуратно сняла пальто с вешалки. Тёмно‑серое, с плотной шерстяной текстурой, оно сначала холодило пальцы, но быстро согрелось, когда она накинула его на плечи. Подкладка мягко легла по спине, а воротник чуть коснулся шеи, вызывая лёгкую дрожь. Гермиона поправила его, разглаживая складку, будто это могло привести в порядок и её собственное состояние. Обувь она выбрала практичную — чёрные кожаные ботинки с чуть стёртыми шнурками. Потом гриффиндорка взяла палочку. И последним она сняла с крючка сумку с незримым расширением — тёмно‑коричневую, с мягкой кожей. Внутри было всё, что могло понадобиться: блокнот, несколько перьев и пергаментов, пара книг, маленькая аптечка, и ещё десяток вещей, которые она брала «на всякий случай». Ремень привычно лёг на плечо, а вес сумки, несмотря на её содержимое, почти не ощущался. Гермиона вышла из спальни, чувствуя, как холод коридора проникает сквозь пальто. Она не успела сделать и двух шагов, как Рон неожиданно оказался рядом и, не спрашивая, взял её за руку. Его ладонь сжала её пальцы слишком крепко, будто он боялся, что она сбежит. — Рональд, — сказала она, резко выдёргивая руку. — Я в состоянии идти сама. Он остановился, посмотрел на неё с лёгким удивлением, но не стал спорить. Просто пожал плечами и пошёл дальше, не оглядываясь. Гермиона догнала его, и до Хогсмида они шли в тишине, которая была тяжелее любого разговора. Она чувствовала, как между ними растёт стена, которую он не замечал, а она не знала, как разрушить и стоит ли.

***

      Утренний воздух был прохладным и сырым, деревушка только просыпалась: где‑то хлопнула дверь, по мостовой прошёл первый житель, окна медленно загорались мягким светом. Пара зашла в кафе, в котором Гермионе так и не удалось побывать раньше. Внутри пахло свежей выпечкой, всевозможными видами завтраков, кофе и чем‑то сладким. К их столику бесшумно скользнула официантка — полная женщина с сединой в волосах и такой широкой улыбкой, будто каждый посетитель был для неё долгожданным гостем. — Что будете заказывать? Рон даже не взглянул на меню. Откинулся на спинку стула, упёршись локтями в стол, и выпалил с той уверенностью, которая не требовала раздумий: — Я буду омлет с двойной… нет, с тройной порцией бекона, тосты, пудинг, мороженое и тыквенный эликсир. Гермиона невольно улыбнулась. Как бы ни менялись обстоятельства, Рон оставался Роном — вечно голодным, вечно уверенным, что завтрак должен быть размером с небольшой пир. — А вы что будете? — женщина обратилась уже к ней. — Американо без сахара. — Заказ принят, ожидайте, — сказала женщина с той же тёплой улыбкой.       Из блокнота официантки выскользнула тонкая карточка заказа — она вспорхнула, будто маленькая бумажная птица, и, слегка покачиваясь в воздухе, уплыла в сторону кухни, оставляя за собой едва заметный шлейф магии. Женщина тем временем уже скользнула к соседнему столику, машинально поправив фартук. Гермиона проводила её взглядом, затем перевела глаза на Рона. Приподняла бровь не вопросительно, а скорее подталкивающе, давая понять, что она здесь, что она слушает, что она готова. — Итак?       Рон заерзал. Стул под ним скрипнул, и он тут же замер, будто сам испугался этого звука. Парень посмотрел на неё, потом куда-то в сторону, потом снова на неё. — Да, — выдохнул он наконец. — Как я говорил… мне нужно за многое извиниться. Но… — он запнулся, провёл ладонью по затылку, — сначала извини. Я отойду на минуту. Она кивнула, чуть склонив голову набок, не перебивая его порыва. Рон поднялся, задел ногой стул, неловко поправил его рукой и направился куда-то вглубь кафе, оставив её за столиком наедине с собственными мыслями и лёгким ощущением, что разговор обещает быть куда сложнее, чем ей казалось.

***

      Уже успели принести весь заказ. Тарелки источали тёплый запах бекона и свежих тостов, но Рона всё не было. Гермиона старалась удержать остатки терпения, но с каждой секундой это давалось ей всё труднее: пальцы нервно постукивали по краю стола, а взгляд то и дело скользил к двери. Она уже почти поднялась, решив пойти и проверить, не случилось ли с ним чего‑то, когда к её столику подошли. Гермиона подняла голову и замерла. Перед ней стояло невозмутимое лицо с холодными серыми глазами. То самое лицо, которое она меньше всего ожидала увидеть здесь и сейчас. — Малфой?.. — вырвалось у неё полушёпотом. — Грейнджер? — отозвался он, и в его голосе мелькнуло лёгкое, почти непритворное удивление — настолько быстрое, что она не успела понять, настоящее оно или натренированное. — Что ты тут… — С кем ты тут… Они заговорили одновременно, столкнулись голосами и оба осеклись. Но продолжить им не дали — к столику вернулся Рон. Гермиона растерянно переводила взгляд с одного на другого. Малфой — спокойный, с некой ленивой заинтересованностью, будто он только что наткнулся на любимую шутку. И Рон, покрывающийся красными пятнами от накатывающей злости. — Ви-и-ислый, — издевательски протянул слизеринец. — Ну конечно же. — Что ты тут забыл? — голос дрогнул, и Гермиона услышала в нём напряжение, которое всегда предшествовало вспышке. — Ты за нами ходишь? Следишь? Тебе что, делать больше нечего? Слизеринец даже не моргнул. — Расслабься, Ронни. Я просто зашёл выпить кофе. — Конечно, — рыжеволосый фыркнул, почти сорвавшись. — Конечно, просто кофе. Ага. Случайно оказался именно здесь, именно сейчас… — Рон, хватит, — тихо сказала Гермиона, но он будто не слышал её или не хотел слышать. — Ты вообще понимаешь, кто он? — Рон резко схватил её под локоть, дёрнул к себе, почти вытаскивая из-за стола. — Пошли. Нам нечего рядом с ним делать. Он же мудак! Он пожиратель! Миона, да что с тобой? Кого ты защищаешь?! Каждое слово он буквально выплёвывал, а пальцы впивались в её руку всё больнее. — Рональд! — Гермиона дёрнулась, попыталась высвободиться, но его хватка от такого жеста только усилилась. Блондин шагнул ближе. Его ладонь легла на другую её руку не сильно, но ощутимо, твёрдо, без намёка на то, что он отпустит. — Вислый, — его тон стал ледяным, — а может, она сама решит, с кем ей проводить время? А потом они потянули её в разные стороны. Боль пришла позже, когда плечи уже начали гореть — резко, отчётливо, как будто её руки выкручивали из суставов. Девушка чувствовала, как её тело становится натянутой струной между двумя точками напряжения: одна горячая, гневная, сжимающая до хруста; вторая — холодная, стальная, не желающая уступать. — Хватит! — вырвалось у неё. — Мне больно!       Голос сорвался на крик, но они не слышали. Они смотрели только друг на друга. Два взгляда, скрестившихся над её головой. Две руки, вцепившиеся в её локти, будто она была залогом, трофеем, яблоком раздора. Плечи горели огнём. Грудная клетка сжалась так, что она не могла вдохнуть. В животе поднималась волна тошноты, лёгкие отказывались работать, а в ушах звенело так громко, что она почти не слышала собственного крика. И на мгновение ей показалось, что если они не остановятся, если каждый из них не ослабит хватку, её действительно разорвут. Она чувствовала, как мышцы натягиваются до предела, как ноют суставы.

***

Вдох.

***

      Выходные начинались лениво, и в комнате всё ещё держался мягкий полумрак, будто утро не спешило вступать в свои права. Гермиона медленно приподнялась на кровати, чувствуя, как тёплое одеяло нехотя отпускает её. Протянула руку к тумбочке, нащупала пальцами палочку и направила её на кружку, стоявшую рядом. — Агуаменти, — прошептала она. Тонкая струйка холодной воды наполнила кружку почти до краёв. Сделав несколько глотков, она почувствовала, как прохлада мгновенно проясняет голову, помогая окончательно проснуться. Гермиона потянулась, наслаждаясь приятным напряжением в мышцах, и тихо спустила ноги на пол, стараясь не разбудить соседок. Взяв принадлежности для похода в душ, она машинально прихватила и палочку привычным движением, которое закрепилось после войны. Без неё волшебница не ходила никуда: слишком много раз за последние годы безопасность зависела от того, насколько быстро она сможет среагировать. Древко было тёплым в её ладони, и это ощущение странным образом успокаивало. Гермиона направилась в ванную, прикрыв за собой дверь. Тёплая вода стекала по коже, смывая остатки сна, а палочка лежала на краю раковины — в пределах лёгкой досягаемости, как всегда. Когда она вышла, завернувшись в большое пушистое полотенце, мокрые волосы ещё капали на плечи, оставляя следы.

Стоп.

Это уже было.

      Девушка взяла палочку и бросила на дверь запирающие чары для личного спокойствия, после чего ущипнула саму себя за руку. Больно. Видимо в этот раз я не сплю. М-да… Это будет явно странный день. Гермиона прикрыла глаза, прислонилась спиной к холодной стене ванной, и мысли сами собой поползли обратно. К тому сну. К лицу слизеринца. К чему бы вообще такому присниться? Я ведь не испытываю к нему симпатию. Нет. Нет‑нет‑нет. Это смешно. Абсурд. Он… он Малфой. Он высокомерный, несносный, вечно спокойный, когда не должен быть спокойным. И вообще — это просто сон. Просто стресс. Просто мозг решил выдать какую‑то чушь. Но внутри что-то противно ёкнуло, будто совесть, которую она пыталась затолкать в самый тёмный угол, подняла голову и напомнила: «А если нет?» Она выдохнула длинно, шумно, чувствуя, как в груди разрастается глухое раздражение. На саму себя. И с Роном… Она сжала полотенце на груди. С Роном вообще ничего не происходит. И если что‑то и должно, то, наверное, пора уже поговорить. Расставить все точки над «и». Всё из-за этого чёртового письма. Но мысли всё равно вернулись к серым глазам, к спокойному голосу, к тому, как он держал её за руку во сне. Гермиона резко мотнула головой. Нет. Нет. Это просто сон. Просто глупость. Просто…

***

      Она спустилась на завтрак, когда Большой зал был ещё полупустым — редкие фигуры за столами, тихий звон ложек. Раннее утро. Самое тихое время в замке, когда даже стены, казалось, ещё не проснулись. Гермиона опустилась на скамью рядом с Невиллом и Гарри, машинально подвинула к себе чашку с чаем — горячую, обжигающую пальцы через фарфор, — и уставилась в одну точку на столешнице. Гарри что-то рассказывал. Что-то про Хогсмид. Про Джинни. Про то, что они сегодня идут и зовут с собой. Невилл вставлял комментарии — короткие, добрые, с лёгкой усмешкой. Гермиона кивала, не вникая, не пытаясь удержать нить повествования. Сегодня она не хотела думать. Не хотела анализировать. Не хотела раскладывать по полочкам. Она хотела просто быть. Просто сидеть рядом с друзьями, слушать их голоса, не вникая в смысл, позволить себе хотя бы на час перестать быть той, кто всегда всё контролирует. Гриффиндорцы продолжали болтать о чём-то лёгком, неважном, не требующем её участия, и это было именно тем, что ей нужно. Она отпила чай, чувствуя, как он разливается внутри теплом, и позволила себе просто выдохнуть. Не полностью. Но хотя бы на пару глотков.

***

Вечер в гостиной Гриффиндора тянулся медленно, как тёплый мёд. Гермиона устроилась в кресле у камина, поджав ноги, и лениво перелистывала страницы книги. Она перебрасывалась короткими фразами с Дином — сначала о квиддиче, которые она слушала вполуха, потом объясняла ему материал по древним рунам. Всё было спокойно, привычно. А потом в гостиную влетела кошка. Бело-голубая, мерцающая, будто сотканная из лунного света и утреннего льда. Патронус профессора Макгонагалл. Гермиона замерла, не успев захлопнуть книгу. Странно, подобное явление ещё и в выходной день могло означать только что-то серьёзное. Кошка скользнула по воздуху, бесшумно, как настоящая, и остановилась прямо перед ней. — Мисс Грейнджер, срочно пройдите в мой кабинет. Плохое предчувствие кольнуло под рёбрами. — Моего репетитора украли… — простонал Дин, уронив голову на ладони. — Я точно не сдам промежуточную аттестацию… — Сходить с тобой? — мягко спросил Невилл, поднимаясь с места. — Нет, я сама, — Гермиона покачала головой, чувствуя, как внутри уже начинает закипать привычная готовность действовать. — Проверь у Дина двадцать третью главу, чтобы он не терял время без своего «репетитора». Она подняла палочку, чётко произнесла: — Акцио! Её конспекты плавно вылетели из сумки, лежащей у кресла, и приземлились в открытую ладонь, после чего девушка передала их однокурснику, тот кивнул, принимая командование на себя.

***

      Дверь кабинета директрисы сразу отворилась. На звук открывающейся двери женщина подняла голову и кивнула ей, губы были поджаты. И только тогда Гермиона заметила человека, сидящего в кресле для посетителей. Он повернул голову к ней. Кингсли. Что происходит? — Добрый вечер, мисс Грейнджер, — мужчина поднялся и протянул ей руку. — Здравствуйте, министр, — она ответила рукопожатием и кивнула Макгонагалл. — Что-то случилось? — Вы, как всегда, проницательны, — произнёс министр, и в голосе не было ни тени иронии. — Гермиона, присядьте, пожалуйста, — мягко, но настойчиво сказала директриса, указав рукой на кресло. Гриффиндорка слегка покачала головой, оставаясь стоять. Брови нахмурились, всё внутри сжалось. — Гермиона, сядьте, — уже строго повторила директриса. Она подчинилась. — С этого понедельника и на неопределённый срок вы переходите на домашнее обучение, — начал министр. — Преподаватели будут высылать вам программу и задания, которые вы будете отправлять на проверку посредством совиной почты. Вам будет разрешено колдовать вне Хогвартса для их выполнения. От некоторых учеников, в зависимости от выбранных вами курсов для повышенного изучения, вы получите конспекты. Гермиона напряглась. Голос министра звучал ровно, но в нём чувствовалась тяжесть. — Зачем это нужно? — она старалась говорить спокойно, но пальцы невольно сжались в кулаки. — В прошлом году вы провели над своими родителями — Хелен и Генри Грейнджерами — сложнейшее заклинание забвения. И вы заставили их забыть не просто отдельные эпизоды, а вас — собственную дочь. Семнадцать, на тот момент, лет жизни. Это исключительный случай. Подобного не происходило ранее, и, надеюсь, не произойдёт вновь. Он сделал паузу. — Им, как вы знаете, удалось восстановить память с помощью целителей. Но, к сожалению, мы наблюдаем рецидив. Они снова начинают забывать. Гермиона побледнела. — Что… я… я своими руками сломала жизнь своим родителям?.. — Гермиона, вы не сломали, — тихо сказала Макгонагалл, взяв её за руку. Пальцы профессора мягко поглаживали её ладонь. — Ваши действия были логичны на тот момент. Вы хотели обезопасить родных людей. Колдомедики считают, что вторая потеря памяти не является необратимой. Но для восстановления им нужны вы. Во время терапии им необходимо находиться в привычной обстановке. И рядом должен быть родной человек, который поможет им вернуть то, что снова стало зыбким. Гриффиндорка внимала каждому слову. — Мы с Кингсли пришли к выводу, — продолжила она, — что даже для такой выдающейся ведьмы, как вы, будет крайне сложно каждый день после занятий возвращаться домой и снова приезжать в Хогвартс. Это изматывающе, давяще и, боюсь, может отрицательно сказаться на здоровье и памяти ваших родителей, ведь им сейчас нужны вся ваша сила, спокойствие, а также концентрация. Гермиона сидела неподвижно, будто боялась, что любое движение разрушит хрупкое равновесие. — Поэтому, — директор произнесла это мягко, но твёрдо, — на период восстановления вы и будете учиться из дома. Кингсли кивнул, подхватывая мысль: — Предварительный срок интенсивной терапии пока неизвестен. Но чем раньше вы приступите, тем выше шанс на благоприятный результат. К сожалению, максимум, что мы можем предложить сейчас, — месяц дистанционного обучения. Затем начнётся промежуточная аттестация, которая проводится только очно. Если времени окажется недостаточно, мы рассмотрим возможность продления подобного типа обучения на второе полугодие. Но надеемся, что до этого не дойдёт.       Гермиона подалась вперёд, пальцы вцепились в подлокотники кресла так, что побелели костяшки. В голосе её прорезалась та самая стальная нотка, которую Макгонагалл наблюдала уже восьмой год. — Тогда я сдам аттестацию прямо сейчас. Она сказала это так, будто предлагала самое логичное решение в мире. Минерва и Кингсли переглянулись. Короткий, молчаливый обмен мнениями, от которого девушке стало не по себе. — Гермиона, — тихо сказала директриса, — промежуточная аттестация проводится только в установленные сроки. Это процедура. Сформированные комиссии, утверждённое расписание. Мы не можем провести её для одного человека прямо сейчас. — Но я готова, — не сдавалась она. — Я могу сдать сегодня. Мне не нужен месяц, мне даже не нужна подготовка. Я просто напишу всё, что нужно. Кингсли покачал головой. В его голосе не было осуждения, только мягкая, почти отеческая твёрдость. — Мисс Грейнджер, дело не в вашей готовности. Дело в том, что экзаменационные материалы запечатаны и хранятся в отделе образования. Комиссии назначены на декабрь. Мы не можем вскрыть печати раньше срока — это нарушение процедуры. Даже для вас. Гермиона сжала челюсть. Желваки на скулах заходили ходуном. Она попыталась снова: — Тогда разрешите мне сдать всё 17 декабря. В первый же день экзаменов. Я приеду, напишу всё, что нужно, и сразу вернусь к родителям. Мне не нужны перерывы, мне не нужны дни между экзаменами. Я могу сдать всё в один день. — И снова нет, — твёрдо сказала директриса. — Экзаменационные листы распределены по дням, комиссии работают по графику. Мы не можем сжать недельный процесс в один день. Даже для вас, Гермиона. Гриффиндорка открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, а может и просто крикнуть, что это нечестно, что она не будет сидеть сложа руки, пока её родители… Но она заставила себя выдохнуть и попробовать зайти с другой стороны: — Тогда позвольте мне отправиться к ним прямо сейчас. Вы ведь сами слышали Министра: чем раньше начать, тем выше шанс. Дайте мне пару минут, я соберу вещи и отправлюсь. — Мисс Грейнджер, — Макгонагалл покачала головой с той же мягкой, но непоколебимой твёрдостью, — на данный момент это невозможно. Вашими родителями будет заниматься специалист из Франции — он прибудет только завтра утром. Портключ для вас тоже только создаётся. Я понимаю ваше желание действовать, но сейчас единственное, что вы можете сделать, — это быть терпеливой. Гермиона смотрела на неё. На Кингсли. На их спокойные, серьёзные лица. Они не врали. Они не скрывали. Они просто говорили правду — ту, которую она не могла изменить. Пальцы на подлокотниках медленно разжались Директриса встала, подошла ближе и положила руку ей на плечо — тепло, почти по‑матерински. — Преподаватели уже предупреждены. Со своими друзьями вы можете поговорить сами. Я прошу вас… хоть ситуация и крайне тяжёлая, постарайтесь быть благоразумны. Сейчас сходите на ужин — вам нужно восстановить силы. Они понадобятся и вам, и вашим родителям. Она чуть сжала плечо девушки. — Не торопясь соберите необходимые вещи и приходите сюда после завтрака. Домой вы отправитесь отсюда, из моего кабинета. — Хорошо, профессор, — тихо ответила Гермиона. Вся решимость, которая обычно была её опорой, будто растворилась… — Я пойду. — Гермиона, — мягко сказала Макгонагалл, — если что-то понадобится, вы всегда можете направить сову или Патронуса мне или Министру. Гриффиндорка лишь кивнула, чувствуя, как внутри поднимается тяжёлая волна — не паники, не страха, а чего‑то глубже. Ответственности. Вины. И неизбежности. — Спасибо, — едва слышно произнесла она.       Дверь кабинета закрылась за её спиной мягким щелчком. И вместе с этим звуком что‑то внутри неё оборвалось. Она пошла вперёд — не выбирая направления, не замечая, куда ведут ноги. Просто двигалась, потому что стоять на месте было невыносимо — казалось, если она остановится, то упадёт и уже не сможет подняться. Коридор плыл перед глазами. Стены размывались, факелы превращались в оранжевые пятна, а девушка даже не пыталась проморгаться — слёзы текли сами, горячие, липкие, бесконечные. Она не вытирала их. Не было смысла. Они всё равно возвращались. Гермиона не видела дороги. Она не хотела её видеть. На ужин идти не было сил. Объяснять кому-то, что случилось, тем более. Слушать сочувствие, ловить на себе жалостливые взгляды, отвечать на вопросы, которые она сама себе не могла задать… нет. Она не выдержала бы. Девушка знала это наверняка. Надо держаться.

Ты сама виновата.

Ты лишила родителей будущего.

Так будь готова столкнуться с последствиями.

Каждая мысль врезалась в неё, как удар. Как будто она сама себя била изнутри — ритмично, безжалостно, не давая передышки. Может, пойти в Выручай-комнату? Она ведь должна быть восстановлена. Там будет тишина. Одиночество. Место, где можно хотя бы попытаться собрать себя по кусочкам. Понять, что делать дальше. Перестать дрожать. Она сделала шаг в сторону лестницы наверх. И врезалась во что‑то твёрдое. Или в кого‑то. Гермиона пошатнулась, вдохнула и запахи ударили в нос. Гвоздика. Бриз. Яблоки. Слишком знакомо. Слишком резко. Слишком… не вовремя. Какое совпадение. — Грейнджер, смотри, куда идёшь, — прозвучал голос над ней — ровный, чуть раздражённый, как будто она была просто препятствием на его пути. Девушка не ответила. Просто стояла, опустив голову, пытаясь дышать ровно.

Пауза.

— Грейнджер… ты… плачешь? Вопрос прозвучал иначе, чем она ожидала. Не насмешливо. Не холодно. Скорее осторожно. Почти мягко. Гермиона подняла голову и столкнулась взглядом с серыми, глубокими, как омут, глазами. В них было удивление и что‑то ещё, что она не смогла сразу определить.       Срыв был мгновенным, почти беззвучным, но таким сильным, что она потом ещё долго будет пытаться понять, в какой именно момент перестала себя контролировать. Девушка не знала, зачем делает это, не думала, не анализировала, не выбирала, а просто подчинилась тихому, отчаянному импульсу — единственному, что осталось в этой пустоте. И, прежде чем успела остановиться, волшебница шагнула вперёд и… обняла Драко Малфоя. Прижалась лицом к его груди, и слёзы, которые до этого текли беззвучно, теперь вырывались наружу с тихими, судорожными всхлипами. Гермиона чувствовала, как ткань его рубашки намокает под её щекой, как она пропитывается слезами, и не могла остановиться. Не хотела останавливаться. Она вцепилась в него пальцами, сжала ткань на его спине, и тело её сотрясала дрожь — мелкая, нервная, почти болезненная. Драко стоял в ступоре, не двигаясь, не говоря ни слова, и, возможно, именно в этот момент он окончательно убедился, что никогда не сможет понять, что происходит в этой умной гриффиндорской голове. Но спустя несколько секунд он всё же поднял руки — осторожно, будто боялся спугнуть её или, хуже того, сломать окончательно — одна его рука легла ей на лопатки, а другая начала медленно, почти невесомо, поглаживать распущенные кудри. Они стояли так — в странной, хрупкой тишине, где не было слов, только дыхание, тепло и ощущение, что мир на мгновение перестал давить — пока парень не услышал приближающиеся шаги, сначала едва различимые, потом всё более отчётливые. Слизеринец не меняя их положения прошептал ей прямо в макушку: — Наложи на себя дезилюминационное. Голос Драко прозвучал тихо, почти невесомо, но в нём чувствовалась нотка, не терпящая возражений. Гермиона медленно отстранилась. Пальцы её всё ещё дрожали, и она сжала их, пытаясь унять дрожь. Подняла глаза — красные, опухшие, с дорожками от слёз на щеках — и шмыгнула носом. — Зачем? — Грейнджер, — он выдохнул с такой странной смесью раздражения и терпения, что она почти улыбнулась, если бы могла, — Мерлина ради, давай поспорим о необходимости этого действия позже. Она буркнула что-то невнятное, но всё же подняла палочку. Движение было сбивчивым, но заклинание легло на неё ровно, скрывая от посторонних глаз. Драко повторил за ней, и на мгновение воздух вокруг них дрогнул — и они оба исчезли из виду. Потом он взял её за руку. Крепко. Настойчиво. Так, что она почувствовала тепло его ладони сквозь всё ещё дрожащие пальцы. И повёл за собой. — Нет, подожди, — запротестовала она, стараясь говорить шёпотом, хотя внутри неё уже просыпалось привычное, неугомонное любопытство. — Зачем дезилюминационное? Куда мы идём? Что вообще происходит? Он не обернулся. Шаг его был ровным, уверенным, и она почти бежала за ним, чтобы не отстать. — Много вопросов, — ответил он так же тихо. — Сейчас сама увидишь, куда мы идём. А дезилюминационное… — он на мгновение запнулся, и она услышала короткий, почти неслышный выдох. — Грейнджер, не пойми неправильно, но моя послевоенная репутация всё ещё не позволяет мне появляться рядом с «золотой девочкой» в слезах. Потом твои фанаты придут выяснять, что я с тобой сделал.       Она хмыкнула — тихо, почти беззвучно, но в этом было что-то большее, чем просто реакция на его слова. Может быть, ирония. Может быть, облегчение от того, что он нашёл в себе силы пошутить. А может быть, просто признание того, что он прав. Но интерес, который уже начинал шевелиться где-то в груди, пересилил всё остальное. Она продолжала идти рядом, не выпуская его руки.

***

      Они вышли к озеру — тёмному, почти чёрному в этот час, с гладкой поверхностью, в которой отражались редкие, едва заметные, звёзды. Неподалёку от берега росла ива — к счастью, обычная, не гремучая, — и Малфой, не отпуская её руки, остановился под ней и взмахнул палочкой. Под деревом, со стороны воды, бесшумно расстелился плед — густого, тёмно-изумрудного цвета. — А теперь ещё один момент, — сказал он, разжал её ладонь и начал обходить иву по кругу, очерчивая невидимую границу. Гермиона слышала, как он бормочет заклинания тихо, сосредоточенно, и улавливала отдельные слова: согревающий купол, защита от посторонних, заглушающие чары. Он хотел не просто спрятаться от чужих глаз. Он создавал место, где можно спокойно выдохнуть, не держать спину ровной, не изображать уверенность, не думать о том, кто и что подумает. Просто уголок тишины, где им обоим не нужно быть «правильными».       После того как Драко закончил накладывать чары, он снял дезилюминационное с себя и спокойно опустился на плед, словно это было самым естественным продолжением их странного, тихого бегства из замка. Гермиона, всё ещё ощущая остатки дрожи в руках и тяжесть в груди, последовала его примеру и осторожно присела рядом, будто боялась нарушить какое-то хрупкое равновесие. Ведьма провела тыльной стороной ладони по щеке, пытаясь стереть не только слёзы, но и сам факт того, что они были. — Зачем? — выдохнула она, не глядя на него. — Это была просто… мимолётная слабость. Извини за неё. — Бред, — отозвался он почти сразу, без тени сомнения. Гермиона моргнула, словно не сразу поняла, что он сказал, и медленно повернула голову. Её брови едва заметно свелись. — Что, прости? — Бред — извиняться за свои эмоции, — повторил он, чуть медленнее, будто давая ей время осмыслить каждое слово. — Их же явно что‑то вызвало. Гриффиндорка машинально сжала плед в руке. — Я не собираюсь с тобой откровенничать. Плечи поднялись, как будто она пыталась закрыться от него, спрятать уязвимость под привычной колючестью. — Грейнджер, — он чуть наклонился вперёд, не дав ей отвернуться, — я более чем уверен, что ты изначально даже близко не планировала плакать у меня на груди. Но, тем не менее, это произошло. Поэтому я просто побуду здесь. Если захочешь — поделишься, я выслушаю. Если нет — тихо помечтаю об ужине, который сейчас пропускаю, а когда тебе станет легче, провожу тебя до гостиной, и ты наконец останешься в покое, о котором мечтаешь.

***

      Они сидели так — в тишине, которая не давила, а, наоборот, странным образом успокаивала. Дыхание постепенно выравнивалось, мысли перестали метаться, и Гермиона почувствовала, как плечи начинают медленно опускаться. — Может, покричи, — предложил он спустя несколько минут, всё тем же ровным голосом. — Здесь заглушающие, никто не услышит. Иногда помогает. — У меня нет сил кричать, — тихо ответила она, и голос её предательски дрогнул. — Я… кажется, совершила самую большую ошибку в своей жизни. А потом она рассказала. Всё. Про родителей. Про их память. Про вину, которая давила на неё так, будто её можно было потрогать руками — тяжёлую, холодную, липкую. Про страх, что она действительно разрушила их судьбу. Про то, что должна уехать. Про то, что не знает, как теперь жить. Слова выливались из неё сами, без фильтра, без попытки казаться сильной, и она чувствовала, как с каждым сказанным предложением внутри становится чуть легче. Драко слушал. Не перебивая. Не вставляя комментариев. Просто сидел рядом, глядя на тёмную воду, позволяя ей говорить столько, сколько нужно. Когда она наконец замолчала, выдохнув так, будто выпустила из себя последние силы, он чуть наклонился к ней. — Грейнджер, — сказал он тихо, но уверенно, без тени сомнения, — ты сделала то, что должна была сделать, чтобы их защитить. Это решение не было лёгким, не было идеальным, но оно было единственно возможным. В условиях гонений на маглорождённых и их семей ты поступила как хорошая дочь. Ты сделала всё, чтобы обезопасить дорогих тебе людей. То, что сейчас тебе приходится разбираться с последствиями, не делает тебя плохой. Она подняла на него взгляд — удивлённая, не ожидавшая такой прямоты. — Может, и так, — прошептала девушка. Несколько секунд они сидели молча. Воздух между ними стал легче, и она почувствовала, что он не просто говорит — он действительно верит в то, что сказал. — Ладно, — сказал парень, чуть откидываясь назад, и в голосе его появилась лёгкая, почти ленивая ирония, — давай попробуем поговорить о чём-нибудь менее тревожном. Например, о том, какие предметы ты взяла на повышенное изучение. Я уверен, список внушительный. Она фыркнула почти непроизвольно, но всё же не смогла сдержать улыбку. — Заклинания, — начала она, — трансфигурация, защита от Тёмных искусств, зельеварение, история магии, арифмантика, древние руны, маггловедение. Он смотрел на неё так, будто она только что призналась, что сдаёт по три экзамена в день. — Разумеется, — протянул он, качая головой. — Полный набор будущего… — осёкся, словно чуть не сказал лишнее, и быстро сменил тон, — так вот кому мне нужно высылать конспекты по истории магии, зельям и древним рунам. Гермиона усмехнулась. — Ты? Конспекты? — она покачала головой. — Это уже что‑то из области фантастики. — Не обольщайся, — фыркнул Малфой. — Макгонагалл предложила мне это за дополнительный баллы для факультета, как и Поттеру и еще кому-то, тут я уже не запоминал. Она разве что не сказала, кому мы помогаем, но теперь-то всё ясно. Драко поднялся и протянул ей руку. Она, не задумываясь, взяла её — его ладонь была тёплой, а пальцы сжались уверенно, без лишней силы. — Пойдём, Грейнджер, — сказал он. — Пока ты не решила взять ещё пару предметов на повышенное и не заставила меня писать тебе конспекты по всему учебному плану.

***

      Утро наступило слишком быстро. Всю ночь гриффиндорка просыпалась от кошмаров, в которых родители то винили её, то, ещё хуже — не узнавали. Гарри и Джинни были в Норе: перед сном Джинни прислала ей Патронуса, объяснив, что они задержались в Хогсмиде, и Молли разрешила им остаться у себя на выходные. Поэтому Гермиона, решив не тревожить их, оставила на кровати подруги аккуратную записку, где коротко изложила всё необходимое и попросила не забывать про МОРОК. Ведьма выпила кофе, собрала вещи, проверила конспекты, и, наконец, пошла в кабинет Макгонагалл.

***

— Вы будете перенесены к маггловскому кафе неподалёку от вашего дома. Там вы сразу встретитесь с целителями, чтобы всё обсудить. Столик заказан на имя Министра. Директриса передала ей портключ. — Успехов, Гермиона. Она кивнула и поблагодарила преподавательницу.

***

      Когда ведьма активировала портключ, всё вокруг неё дрогнуло, будто воздух на секунду потерял плотность. Сначала было лёгкое покалывание в пальцах, затем знакомое, но всё равно неприятное ощущение, будто её подхватили за шкирку и резко дёрнули вверх. Мир закрутился, размазывая цвета в спираль, и Гермиона инстинктивно крепче сжала ручку чемодана — единственное, что оставалось стабильным в этом вихре. Ветер ударил в уши, сорвав с лица выбившуюся прядь. В животе неприятно потянуло, будто её вывернуло наизнанку, — и тут же резкий толчок, почти удар, заставивший её чуть согнуться. Вспышка — белая, слепящая, как от фотоаппарата в упор. И всё. Гермиона моргнула, пытаясь сфокусировать взгляд, и поняла, что стоит во внутреннем дворике кафе: кирпичные стены, гирлянда лампочек под навесом, несколько столиков, аккуратно расставленных вдоль стены. Мир перестал вращаться, но лёгкая дрожь в пальцах ещё оставалась — привычная плата за мгновенное перемещение. Гермиона зашла внутрь, её встретила темноволосая девушка-хостес. — Здравствуйте, у вас заказано? — Да, стол на имя Кингсли Бруствера. — Хорошо, пройдёмте. Они подошли к пустому столику, рассчитанному на четверых человек. — Ваши спутники будут с минуты на минуту. Может быть вы хотите что-то заказать сразу? — Чай с ромашкой. — Конечно, я передам ваш заказ официантам.

***

      Только девушке подали её напиток, к столу подошёл мужчина лет пятидесяти — высокий, с аккуратными седыми усами и безупречной осанкой. В руке он держал трость: не опирался на неё, а скорее носил как аксессуар — тонкую, тёмную, с серебряным набалдашником в виде стилизованной саламандры. Трость выглядела не столько необходимостью, сколько частью образа, подчёркивающей его элегантность. Костюм на нём был дорогим — глубокий кобальтовый оттенок, идеально сидящий крой, лёгкий блеск ткани. Он выглядел так, будто только что сошёл со страниц журнала о магическом бизнесе: уверенный, собранный, безупречно ухоженный. Он протянул ей руку для рукопожатия. — Hermione Granger, bonjour, je m’appelle Pierre Arthur, — произнёс он, растягивая гласные, что делало его речь удивительно мелодичной. — Я приглашённый колдомедик из Франции, Ravie de te rencontrer. Буду заниматься состоянием ваших родителей. Но, пожалуйста, называйте меня просто Пьер.       И жестом он указал на женщину лет тридцати, стоявшую позади него: русоволосую, с мягкими прядями, собранными низкий пучок — тот самый, который умеют делать только француженки, будто вовсе не стараясь. Её лицо оставалось спокойным, с ясным внимательным взглядом и лёгкой, почти незаметной улыбкой. На ней было мятное платье простого, но изящного кроя, подчёркивающее естественную лёгкость движений, а поверх — серое пальто, сидевшее так, будто его шили специально под неё. На голове у неё была небольшая шляпка‑таблетка цвета маренго, чуть сдвинутая набок; она не бросалась в глаза, но идеально завершала образ, словно последний штрих художника. — Et voici Geneviève Borrel, — продолжил он. — Моя помощница, как в колдомедицинских вопросах, так и, так сказать, в преодолении barrières linguistiques. — Просто Женевье. — Тогда просто Гермиона, — ответила девушка. Пьер кивнул, удовлетворённый, что знакомство прошло гладко, сел, и, переплетя пальцы, перешёл к делу: — Мы прибыли сегодня, чтобы начать работу как можно раньше. Для начала, s’il vous plaît, подскажите: вашим родителям ведь потребуется круглосуточный присмотр. Мы можем остановиться у вас, если это удобно, или же снять номера в отеле, если в доме недостаточно места. — Конечно, располагайтесь у нас, — сразу ответила Гермиона.       К столу подошла ещё одна женщина. — Гермиона, здравствуйте. Мы встречались в Мунго этим летом. Гриффиндорка подняла голову и встретилась взглядом с целительницей — светловолосой, с мягкими чертами лица и внимательным, чуть усталым взглядом, который она запомнила ещё тогда, когда та помогала ей после войны. — Здравствуйте… Элла? — осторожно уточнила Гермиона, вспоминая имя. Женщина тепло улыбнулась, подтверждая, что память её не подвела. А после начала знакомство с остальными. — Меня зовут Элла Крофт, можно просто Элла, я целитель из Святого Мунго, именно я занималась первичным восстановлением памяти родителей мисс Грейнджер. И именно я, как прикреплённый к ним специалист, обнаружила ухудшение их памяти на ранней стадии. — А теперь, Hermione et Ella, когда все на месте, мне нужно уточнить детали вашей прошлой работы с памятью родителей. Какого рода воспоминания были стёрты, как давно и каким образом? Гермиона глубоко вдохнула, собираясь с мыслями. — Каждое воспоминание, связанное со мной, моим котом… и вообще всем, что касается мира магии. А также я внушила им ложное воспоминание о том, что они срочно хотят переехать в Австралию. Пьер слегка приподнял бровь. — Australie? Je ne comprends pas. Et quel est votre chat ici. Il est magique? — Пьер спрашивает, почему именно Австралия, и связан ли ваш кот с миром магии. — перевела француженка. Гермиона кивнула. — Родители очень любят эту страну, часто, ещё пока я была маленькая, мы вместе летали туда, да и плюс она сильно удалена от мест, где Тёмный Лорд строил свою тиранию, мне казалось, что это самый безопасный уголок для них… А по поводу кота… он… полужмыр. Так что да, его тоже пришлось скрыть. Пьер тихо хмыкнул, остальные же никак не отреагировали. — Très bien, — сказал он наконец. — Извините, продолжайте. И ведьма продолжила. — Воспоминания я стёрла перед тем, как мы с Гарри Поттером и Роном Уизли отправились за крестражами, — тихо сказала девушка, чувствуя, как в груди снова поднимается тяжесть этих воспоминаний. — Год… полтора назад. При помощи заклинания забвения. Пьер кивнул, внимательно оценивая каждое её слово, и мягко произнёс: — Merci, Hermione. Теперь нам нужно уточнить детали восстановления памяти, которое проводилось этим летом. Ella, расскажите, пожалуйста, что именно вы делали и как заметили первые изменения. Элла чуть придвинула стул, села ровнее — в её движениях была привычная профессиональная собранность. — После возвращения родителей мисс Грейнджер из Австралии, мы провели полный курс восстановления, — начала она спокойным, уверенным тоном. — Это заняло почти всё лето. Мы работали постепенно: сначала мягкие ментальные связки, затем стабилизирующие чары, поддерживающие зелья, несколько сеансов когнитивной терапии. Память возвращалась медленно, поэтапно, однако без отклонений. К концу августа они были практически в норме. После восстановления я навещала их регулярно. Сначала раз в неделю, чтобы убедиться, что память закрепляется. Всё было стабильно. Они узнавали меня, интересовались делами мисс Грейнджер, рассказывали о планах. Ничего не предвещало беды. Женевье кивнула, делая пометки в блокноте. — И когда вы заметили регресс? — мягко спросила она. Элла вздохнула. — Примерно две недели назад. Генри не узнал меня, когда я пришла на обычный осмотр. Но он и раньше был немного рассеянным, поэтому я решила просто понаблюдать. Однако стала приходить чаще. Пьер слегка наклонил голову. — И когда стало ясно, что это pas un accident? — Когда Хелен тоже меня не узнала, — тихо сказала Элла. — И не просто не узнала… она проболталась, что чувствует, будто нечто важное ускользает, но она не может понять, что именно. Это было уже не похоже на обычные провалы памяти. Их мозг… — она подбирала слова, — …как будто знает, что там есть пустота, но не имеет необходимого ресурса для заполнения пробелов. Пьер кивнул. — Именно поэтому мы здесь. И поэтому, Hermione, — он посмотрел на неё серьёзно, — вам придётся быть очень осторожной. Они не помнят вас. И, что важнее, по статуту о секретности магии они снова считаются не осведомлёнными о нашем мире. Элла подтвердила: — Я представляюсь им как обычный врач. И также назвала и всех вас. Гермиона бросила напряжённый взгляд на эту троицу. — Значит… мне нельзя говорить, кем я им прихожусь? Но почему летом всё было по-другому? — Летом у ваших родителей не было этого ощущения, что они что-то забыли. Они просто потеряли память о значительной части жизни. Сейчас же вся эта ситуация и так перманентно давит на их восприятие реальности. Женевье добавила: — Гермиона, ни в коем случае не напоминайте им о себе прямым текстом. Ваше присутствие — важная часть терапии, но вы должны вести себя как коллега Эллы. Спокойно, профессионально, без резких эмоций. И самое главное — вы будете очень медленно, очень аккуратно напоминать им о прошлом. О поездках, о вещах, которые вы делали вместе, о предметах, которые они любили. Можете показывать фотографии, однако никакой магии в их присутствии. И, пожалуйста, постарайтесь сделать так, чтобы ваш кот попадался им на глаза как можно реже, ведь он тоже связан с волшебством и может вызвать нежелательные реакции. Ведьма кивнула, чувствуя, как в груди поднимается тяжесть от ответственности, на которую она обрекла себя собственноручно. — Я… понимаю, — сказала она тихо. — И сделаю всё, что нужно. — Вы справитесь. И мы будем рядом на каждом этапе. Пьер посмотрел на часы, затем снова на Гермиону: — Мы будем собираться здесь каждый день в одно и то же время, чтобы обсуждать прогресс и корректировать план. Ваш Министр уже забронировал этот столик на месяц вперёд, чтобы не énerver Henry et Helen. Сегодня мы не будем проводить сеанс воспоминаний — вашим родителям и так нужно привыкнуть к тому, что в их доме теперь на три человека больше. Гермиона глубоко вдохнула, собирая себя по частям. — Я смогу, — сказала она. Пьер поднялся, жестом приглашая остальных следовать его примеру. — Тогда приступим.

***

      Самая родная и одновременно самая далёкая, в данный момент, женщина открыла дверь этим «троим» врачам. Мама… Женщина стояла в дверях, чуть наклонив голову, как делала всегда, когда встречала гостей: мягкая улыбка, внимательные карие глаза, русые волосы, такие же неуправляемые, как у самой Гермионы, собранные в привычный пучок. — Добрый день. Вы… специалисты, о которых говорила доктор Крофт? Элла шагнула вперёд первой. — Да, миссис Грейнджер. Это мои коллеги из Франции. Мы будем работать вместе. Французский колдомедик слегка наклонил голову, приветствуя её с вежливой теплотой. — Bonjour, madame. Меня зовут Пьер, а это, — мужчина указал рукой, — Мои коллеги: Geneviève et Hermione. Очень рады познакомиться. Женевье улыбнулась так, что напряжение в воздухе чуть‑чуть ослабло — лёгкая, ненавязчивая, почти дружеская улыбка, которая не требовала ничего взамен. Гермиона стояла рядом, стараясь держать лицо спокойным, профессиональным. Но когда мама перевела взгляд на неё, сердце болезненно сжалось. — Вы… тоже доктор? — спросила она, чуть прищурившись, будто пытаясь уловить что‑то знакомое. — Простите мне мою бестактность, просто вы еще такая юная. Гермиона кивнула, чувствуя, как внутри всё переворачивается. — Да. Я… в интернатуре просто… Мама приняла её слова без тени сомнения — и это, почему‑то, было больнее всего. Женщина отступила в сторону, пропуская их внутрь. Из гостиной вышел отец — в руках у него были очки, которые он надевал только когда что-то читал. Он поднял взгляд — и Гермиону прошибло до дрожи. Не потому что он её не узнал. А потому что она узнала его — до последней мелочи. Тот же чуть взъерошенный хохолок, который мама всегда пыталась пригладить. Та же складка между бровями, когда он сосредоточен. Тот же жест машинального постукивания дужкой очков по ладони. Он посмотрел на гостей, улыбнулся тепло, по‑домашнему. — Добрый день. Вы — команда Эллы? — Да, — ответила англичанка. — Миссис Грейнджер, вы помните, я спрашивала у вас разрешения, чтобы мои коллеги могли расположиться у вас на время лечения? — Конечно, Элла. Мы же и сами врачи, прекрасно понимаем, как иногда важна оперативность. Если вашим коллегам нужно остаться — оставайтесь. Дом большой, места хватит всем. Давайте я проведу небольшую экскурсию, чтобы вы знали, где что находится. Всё‑таки вам придётся здесь работать.       Прихожая — светлая, с тёплым деревянным полом, который отец когда‑то сам перекладывал. На стене всё те же фотографии: свадьба родителей, поездка в Италию, маленькая Гермиона с кривыми косичками и огромной улыбкой. Мама прошла мимо них, даже не задержав взгляда.       — Здесь гостиная, — сказала Хелен, открывая дверь. — Мы проводим здесь вечера. Если вам нужно будет поговорить или провести консультацию — можете использовать это помещение. Также кто-то из вас может расположиться здесь. Комната была такой же уютной, как всегда: мягкий диван, плед, который мама вязала, когда Гермионе было около десяти лет, книжные полки, заставленные медицинскими справочниками и старыми романами. На журнальном столике лежала раскрытая газета — отец, видимо, её читал до прихода гостей. Пьер шагнул вперёд, окинул взглядом комнату и одобрительно кивнул. Просторная, с высокими окнами, выходящими в сад, — для его работы подходило идеально. Он поставил трость у кресла, провёл пальцем по корешку одной из книг на полке и, казалось, сразу почувствовал себя здесь уместно. — Merci, madame, — произнёс он с лёгкой улыбкой. — Здесь будет удобно. — Кухня — там, — Хелен указала на арку. — Если вам что‑то понадобится, берите.       Когда Хелен вышла обратно в прихожую, по полу что‑то мягко скользнуло, и мимо их ног пронёсся рыжий комок шерсти. Он остановился на секунду, посмотрел на гостей с независимым, чуть оценивающим выражением, а затем важно направился вверх по лестнице. Гермиона едва не выдохнула его имя вслух. Живоглот. Хелен, заметив взгляд Гермионы, улыбнулась и тихо сказала, почти извиняясь: — Честно говоря, я не помню, откуда у нас кот. Может, прибился с улицы… или кто‑то из соседей отдал. Но он хороший, умненький. Мы зовём его… Живон. Она произнесла это так естественно, будто имя существовало всегда. Пьер и Женевье обменялись коротким взглядом — они уловили напряжение Гермионы, но не вмешались. Элла лишь чуть глубже вдохнула, будто тоже почувствовала, как это ударило по девушке. Хелен же продолжила, ничего не подозревая: — Он очень ласковый. И, кажется, умнее, чем должен быть обычный кот. Иногда мне кажется, что он понимает больше, чем показывает. Гермиона опустила взгляд, чтобы скрыть дрожь в глазах. Да. Он понимает. Он всегда понимал.       Она повела их дальше. Элла осталась внизу — она приезжала только на сеансы, жила в Лондоне, и гостевой комнатой пользоваться не планировала. Пьер уже обживал гостиную, раскладывая на столе свои бумаги и приборы. А Хелен, не задерживаясь, повела женщин наверх. Первая дверь направо: — Женевье, здесь тихо, и окно выходит на задний двор. Очень приятный вид. Француженка улыбнулась: — Прекрасно, благодарю. И только потом Хелен подошла двери — той, что находилась чуть в стороне, в конце коридора. — А вам, доктор… — она повернулась к Гермионе, — достанется вот эта. Она самая уютная. Надеюсь, вам понравится. Это была её старая комната. Та самая. Ничего не изменилось. Кровать с деревянным изголовьем. Стол у окна, где она когда‑то делала домашние задания. Полка, на которой стояли её книги — теперь пустая, но следы от них всё ещё видны. Обои с тонким узором, который она выбирала в двенадцать лет, считая его уж очень взрослым. Живон — или Живоглот — тихо прошёл мимо её ног, будто приветствуя по‑старому, и запрыгнул на кровать, свернувшись клубком в том самом месте, где обычно спал. Женевье едва заметно замедлила шаг, взгляд её на секунду скользнул к Гермионе — внимательный, понимающий, но ненавязчивый, словно она просто отметила для себя, что этот момент для девушки был непростым. — Ну ладно, мы с Генри не будем вам мешать, располагайтесь. Если что, мы у себя. — мама указала на единственную дверь на втором этаже, которую не посетили врачи.

***

      Гриффиндорка зашла на кухню — просторную, с деревянными шкафчиками, которые её родители когда‑то перекрашивали сам. На подоконнике стояли горшки с базиликом и тимьяном, а над плитой висела медная сковорода, которой мама почти не пользовалась, но упорно не снимала «для красоты». В воздухе ещё держался слабый запах утреннего кофе. Живоглот сразу оказался рядом. Он прошёлся вокруг её ног, слегка касаясь её щиколоток хвостом. Потом сел, поднял мордочку вверх, как будто знал, что она пришла именно за его вещами. Гермиона открыла нижний шкаф, достала пакет корма и миски. Кот, услышав шуршание, встал на лапы и сделал пару шагов за ней, хвостом описывая ленивые дуги. С кормом и мисками в руках она направилась за остальными вещами. Живоглот семенил следом, то ускоряясь, то замедляясь, будто боялся, что она исчезнет за поворотом. Ванная была небольшая, но аккуратная: белая плитка, зеркало с мягкой подсветкой, на полке были мамины крема и аккуратно сложенные полотенца. В углу стояла корзина для белья, а рядом пластиковый контейнер с наполнителем. Она взяла всё необходимое и направилась в свою комнату, а кот важно последовал за ней, словно сопровождая её в собственные владения. — Ну что, Глотик, — прошептала она, закрывая за собой дверь. — Ты теперь обитаешь у меня. Кот остановился посреди комнаты, поднял голову и посмотрел на неё так внимательно, будто действительно обдумывал услышанное. А затем демонстративно, с достоинством, он запрыгнул на кровать. Уши чуть прижались, хвост лёг вдоль лап, а вид у него был настолько недовольный, что Гермиона едва не усмехнулась. Он даже фыркнул — тихо, почти неслышно, но достаточно, чтобы она поняла: да, это свободолюбивое животное будет возмущаться ровно столько, сколько сочтёт нужным. Девушка, стараясь не обращать внимания на этого бунтовщика, начала разбирать чемодан.       В стекло резко постучали, девушка отвлеклась и пошла открывать шторы. На оконном отливе сидел графитно‑угольный филин — крупный, плотный, с густым оперением, которое казалось почти бархатным. Его глаза блестели янтарём, отражая свет лампы, а в лапах он держал аккуратно завёрнутый прямоугольный свёрток, перевязанный тонкой тёмной лентой. Гермиона приоткрыла окно. Филин залетел внутрь с величавой неторопливостью, выпустил свёрток ей в руки и устроился на подоконнике, чуть распушив перья. Она отвернулась буквально на секунду, чтобы достать орешки из баночки на столе. Но когда повернулась обратно — замерла. Живоглот уже сидел рядом с филином. Он устроился так близко, будто они были давними знакомыми, и вытянул лапу вперёд, осторожно, практически почтительно, словно хотел коснуться перьев. Сначала ведьма хотела отогнать его, чтобы тот не навредил птице, однако филин не только не возражал — он слегка наклонил голову, принимая внимание, и даже прикрыл глаза, будто ему это нравилось. Гермиона покормила птицу — филин аккуратно взял орешки, не торопясь, сохраняя свой величественный вид. Затем, удовлетворённо встряхнув крыльями, он оттолкнулся от подоконника и взмыл в воздух. Тёмное оперение растворилось в ночи, оставив после себя лишь лёгкое движение воздуха. Девушка опустила взгляд на свёрток. На нём была прикреплена записка — плотная, кремовая, с чуть наклонённым вправо почерком. «Надеюсь, это поможет. Д. М. P.S. аккуратно, филин кусается.»       Она моргнула, не сразу понимая, что именно держит, в голове пронеслось короткое, почти возмущённое «что за…», но мысль так и не оформилась, потому что пальцы уже сами разорвали бумагу. И перед её взглядом предстала книга матовая, чёрного цвета, которая не просто поглощала свет, а будто втягивала его внутрь, оставляя на обложке мягкую, бархатистую темноту. Казалось, что она вырезана не из кожи или ткани, а из самой ночи, спрессованной до плотного, почти живого материала. Обложка была гладкой, а по краям шёл тонкий, едва различимый узор — переплетение рун, линий и символов, которые под разными углами меняли форму, словно двигались под поверхностью. Иногда они напоминали ветви, иногда — нити заклинаний. Стоило провести пальцем по краю, как узор будто слегка отзывался теплом. В центре тиснились серебряные буквы — строгие, ровные, будто выведенные пером мастера‑каллиграфа, уверенного в каждом штрихе:

«Облегчение и лечение эмоциональных состояний путём качественного окклюментного воздействия»

Серебро было приглушённым, как старинный металл, который веками хранили в шкатулке. Ниже значилось незнакомое имя автора — Э. Л. Кроули, но само оформление говорило о многом. Книга была дорогой, редкой, явно не массового издания. Переплёт был прошит вручную — тонкие, почти невидимые стежки по корешку выдавали работу мастера. Бумага внутри была плотной, немного пожелтевшей, с лёгким запахом старой магической библиотеки — смесь пыли, чернил и чего‑то едва уловимо травяного. Гриффиндорка провела пальцами по серебристым буквам. Это не случайность и не вежливый жест. Такой подарок делают, когда действительно понимают, что тебе нужно. Даже если она сама предпочла бы, чтобы этого понимания не было.