Глава 1. Санторини

Жар обрушился на Скарлетт, едва она сошла с трапа. Не просто тёплый ветер — тяжёлая, плотная волна, пропитанная солью, нагретым камнем и сухими травами. Воздух Санторини был совсем не таким, как в Англии. Здесь он обволакивал, пронизывал до костей, впитывался в кожу, будто тёплое масло, смешанное с морской водой. Казалось, его можно было зачерпнуть ладонью: настолько плотным, тягучим и насыщенным он был. Всё вокруг медленно плавилось под палящим июньским солнцем. Аэропорт был крошечным, суетливым, душным, будто слегка задохнувшимся от жары и голосов. Пространство вибрировало от чужих языков, клацанья чемоданных колёс и запаха солнцезащитного крема, кофе и пыли. Сквозь панорамные окна пробивался беспощадный свет. Он заливал всё вокруг, стирал контуры, делал воздух раскалённым и белым. Санторини встречал, громко, ослепительно и враждебно. Скарлетт шагала по горячей плитке медленно, будто сопротивляясь тому, что её ждёт. На ней была тонкая льняная рубашка, немного мятая после перелёта, свободные кремовые шорты и белые кеды, которые моментально начали плавиться от жары. Внутри поднималось ощущение, будто её вытолкнули из привычного мира, вырвали из серой, прохладной Англии и швырнули в кипящее солнечное марево. Ноги гудели от усталости, плечи ныли, но хуже всего было голове — шум, гул, и ни одной мысли, за которую можно уцепиться. На лице красовались большие чёрные очки, за которыми можно было спрятать уставший взгляд. А под ними тонкое, точёное лицо с мягким загаром, лёгкая тень под глазами, застывшая скучающая отрешённость, сдобренная ироничной надменностью. Русые волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями. Она выглядела чужой в этом месте, как туристка, которая приехала не за новыми впечатлениями, а просто… чтобы сбежать. От всего. От тишины в доме, от одинаковых дней, от навязчивой необходимости что-то решать. И всё же где-то под этой усталостью и равнодушием в ней таилась неясная, упрямая надежда. Она старалась не думать о будущем, но не могла не ощущать, что в этом раскалённом воздухе что-то зреет. Что-то должно случиться. Когда автоматические двери с шипением распахнулись, Скарлетт вышла наружу и будто попала в другую реальность. Солнце било сверху без тени, без пощады — раскалённое, беспощадное, обволакивающее всё вокруг белым ослепляющим светом. Асфальт дышал под ногами, воздух вибрировал, словно растянутый на струнах. Запах стоял густой, солоноватый, с нотками выгоревшей травы, нагретого бетона и далёкого моря. У выхода толпились люди. Некоторые держали пластиковые бутылки с водой, прикладывая их ко лбу. Туристы в шляпах и очках суетились, ловили такси, переговаривались на разных языках французском, немецком, испанском. Греки смуглые, уверенные, неспешные стояли с табличками, кто-то курил, кто-то пил фраппе из прозрачного стакана с соломинкой. Улыбки были ленивыми, движения неторопливыми, словно здесь никто никуда не спешит, и всё случается в своё время. Скарлетт прикрыла глаза, но не от солнца, а от гудящего, как рой пчёл, шума. Всё смешалось: крики детей, визг тормозов, голос диспетчера, объявляющий очередной рейс, и запахи: крепкого кофе, перегретой резины и жасмина где-то вдалеке. Она сняла очки, чтобы лучше разглядеть встречающих. Скользила взглядом по лицам, табличкам, высоким и низким силуэтам. Её не ждали с цветами или объятиями. Английская прохлада казалась теперь призраком. Всё здесь было иным: слишком ярким, слишком громким, слишком живым. Скарлетт вновь надела очки и сжала ремень шоппера на плече. Спокойствие у неё было выработано годами. Внешне она казалась холодной и невозмутимой, но внутри… внутри всё дрожало от странного предчувствия. Она не знала, кто её должен забрать. Не знала, что делать, если никто не приедет. Но в этот момент ей было всё равно. Она просто стояла и смотрела на пёструю, жаркую, полуденную Грецию с лёгкой скукой, усталостью… И неясным ожиданием. Почти у самого выезда из аэропорта, в тени одинокой, пыльной пальмы, стоял он. Казалось, тень не столько укрывала его от палящего солнца, сколько подчёркивала его молчаливое присутствие. Высокий. Широкоплечий. С руками, загорелыми до медного оттенка, и сухими, резкими чертами лица. Нос с горбинкой, выступающие скулы, немного мрачноватый изгиб губ. Казался старше, чем был. Может, из-за усталости во взгляде, а может, из-за суровой прямоты, с которой он стоял, не прячась и не суетясь, будто все эти туристические волны не имели к нему никакого отношения. Чёрные шорты, тёмно-серая майка с широкими проймами, оголяющая поджарое тело и цепкие плечи. На голове — потёртая бейсболка, сдвинутая назад, как у мальчишки, которому плевать на стиль. Из-под левого рукава выглядывала наколка: запутанный узор волн и рыб, абстрактный, но удивительно живой, будто двигался вместе с кожей. Его волосы были густыми, тёмными, слегка волнистыми, такими, какие всегда выглядят мокрыми после ныряния в солёную воду, даже если на самом деле сухие. Он пах ветром, солнцем и морем, даже отсюда, даже сквозь расстояние. Его взгляд тяжёлый, пристальный, почти колючий, встретился с её глазами, едва она его заметила. Каре-зелёные. Цвета подводных водорослей и гальки, вымываемой прибойной волной. Глаза, в которых не было ни улыбки, ни удивления. В них был какой-то холод, упрямый и гордый, как у человека, привыкшего к одиночеству. Он не держал таблички, не делал никаких жестов, просто стоял и смотрел. Скарлетт ощутила почти физическое напряжение — короткую искру, мгновенную. Он изучал её спокойно, почти равнодушно, без намёка на улыбку. Мужчина коротко кивнул, не делая ни шага навстречу, и Скарлетт поняла: это и есть он. Каспер Стормар. Тот самый о котором говорила бабушка. Сын ее старого друга. Сегодняшний провожатый Скарлетт, который, кажется, просто выполнял обещание. Скарлетт медленно пошла к нему, чувствуя, как на раскалённой плитке под подошвами кед словно плавится воздух. Она всё ещё казалась себе чужой в этом пейзаже, в этой жаре, в этой новой реальности. А он как будто был её частью с рождения.       — Είσαι η Σκάρλετ;[1] — голос прозвучал хрипло и низко, лишённый всякого приветствия или тени доброжелательности, словно это было сказано с усилием, через сжатые зубы. Она приподняла бровь, не спеша повернулась, взглянув на него сквозь полуприкрытые веки.              — Это зависит от того, кто спрашивает. — сказала она ровно, с ледяной сдержанностью. — Ты, должно быть, Каспер? Без единого слова, без лишнего движения — одной рукой, легко и без усилия, взял её чемодан. Его пальцы крепко, но аккуратно охватили ручку, будто стараясь не повредить то, что ему не принадлежало. Затем он уверенной поступью направился к стоящему неподалёку старенькому синему пикапу с облупленной краской. Скарлетт последовала за ним. Салон машины был раскален солнцем, оно прогревало кожаные кресла до едва выносимой температуры. Скарлетт опустилась на сиденье рядом с мужчиной и поспешно открыла окно, позволяя свежему ветру ударить ей в лицо. Каспер молчал, его сосредоточенный взгляд был прикован к дороге. Движения были неспешны, точны, исполнены уверенности и умиротворённости, присущей лишь тем, кто всю жизнь живёт в одном ритме с природой.       — Ты всегда такой молчаливый? — не выдержала наконец Скарлетт, её голос вырвался чуть громче, чем она планировала. Внутри всё кипело от раздражения и любопытства одновременно: зачем он так сдержан, почему ничего не говорит?       — Я говорю, когда это нужно, — наконец, ровно и спокойно произнёс он, без малейшего оттенка раздражения или насмешки. Скарлетт скрестила руки на груди, почувствовав, как внутри поднимается новая волна негодования.       — Удобная позиция, — язвительно бросила она, словно пыталась разбить эту его невозмутимую броню.       — Лучше, чем пустая болтовня, — спокойно ответил он, не позволяя себе сбавить обороты. Её раздражало это безмятежное спокойствие, эта уверенность в себе. Казалось, он уже давно знает всё о ней, и заранее сделал для себя выводы, будто эта девушка всего лишь очередная загадка, решённая ещё до начала разговора. В её голове пронеслась едкая мысль: «Англичанка. Надменная, язвительная, городская девочка с чемоданом и претензиями». Это было почти оскорбление, но в то же время правда, от которой не скрыться даже здесь, в Санторини. Она отвернулась к окну, желая отвлечься от неразговорчивого провожатого. Дорога петляла среди холмов. За стеклом пейзаж медленно менялся, словно кадры из старого фильма. Оливковые рощи с серебристой листвой, высокие виноградники, аккуратно расчерченные на склонах холмов, белоснежные дома с крышами цвета морской лазури, напоминающие капеллы на вершинах, возвышающихся над землёй. Воздух казался наполненным солёным ветром, а над морем неспешно парили чайки, их крылья ласково скользили по необъятному голубому простору. Солнце постепенно клонилось к закату, окрашивая небо в мягкие оттенки золотого и розового. Наконец, машина свернула с главной дороги и повернула на узкую каменную тропу, ведущую вглубь холма. Каспер уменьшил скорость, а через пару минут пикап остановился у подножия.       — Дальше пешком. — сказал он спокойно, уже открывая дверь и выходя наружу, — Слишком узко. Скарлетт нахмурилась:       — Ты серьёзно?       — Ага, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от тропы, которая вилась вверх среди белоснежных стен и густых лавровых деревьев, словно живописный узор, вырисованный природой. Каспер легко вытащил чемодан из багажника и, неся его одной рукой, закинул свою спортивную сумку на плечо. Его движения были уверенными и привычными, словно он с самого детства ходил этими каменными ступенями, впитывал ароматы хвои и морского воздуха, жил в каждом изгибе этих холмов. Он уже почти стал частью этого пейзажа — неотъемлемой деталью, вписанной в вечный ритм природы. Скарлетт шла за ним, чувствуя, как подъем по крутым ступеням давался ей всё с трудом. Каждый шаг становился тяжелее, дыхание становилось прерывистым и учащённым, а ноги казались ватными, отказываясь слушаться. Время от времени Каспер бросал короткие взгляды через плечо — без слов, почти незаметно, словно невзначай, но в них читалась немая проверка: справляется ли она. И всякий раз, замечая, что Скарлетт немного отстаёт, он чуть замедлял шаг, не оборачиваясь полностью, не делая из этого жеста ничего особенного. Это было просто — и потому особенно трогательно. Скарлетт, несмотря на тяжесть в ногах и сбившееся дыхание, упрямо поднималась дальше, не позволяя себе жаловаться или просить остановку. Она чувствовала его присутствие как будто физически: не рядом, а чуть впереди, в этом молчаливом ритме, который теперь диктовал и её собственные шаги. Его молчание не давило, оно обволакивало, как плотный вечерний воздух, и странным образом успокаивало. Но в то же время рядом с ним рождалось внутреннее напряжение: хотелось соответствовать, не показаться слабой, усталой, лишней. Дом стоял на самом краю скалы, будто парил над бездной, застыв между небом и морем. Белый, как сахарная глазурь, с облупленными местами стенами, он сиял в вечернем свете, словно отражая последние тёплые лучи уходящего солнца. Голубые деревянные ставни были распахнуты настежь, впуская в дом ветер, и лёгкие занавески, трепеща, будто дышали вместе с ним. Вдоль перил, обвивая их живой спиралью, полыхала бугенвиллия: густая, пышная, с лепестками цвета фуксии и вина. Рядом — горшки с пряными травами: базилик, орегано, розмарин. Их запах доносился еще со ступенек. С самой террасы открывался головокружительный вид: Эгейское море раскинулось до самого горизонта. Внизу лениво перекатывались волны, разбиваясь о скалы с мягким всплеском. Шум был далёким и ритмичным, убаюкивающим, бесконечным, как сама жизнь на этом острове. Скарлетт подошла к двери и постучала. Несильно. Сдержанно, с лёгкой надеждой. За дверью было тихо. Она подождала, потом постучала снова, чуть громче. Ответа не последовало.       — Её, скорее всего, нет дома, — произнёс за спиной Каспер, спокойно, как факт. — Люсия до вечера в кафе. Почти всегда там. Скарлетт обернулась.       — Может, подождёшь со мной? Он покачал головой, отвернувшись, словно это решение было давно принято.       — Нет времени, — сказал просто, глядя куда-то в сторону моря. — Мне нужно на пристань. С этими словами он развернулся и пошёл прочь, по той же каменной тропе, по которой они поднялись. Его шаги были уверенными и лёгкими, как у человека, знающего каждый камень под ногами. Он двигался так, будто был частью этой земли, вырос на ней, дышал ею. Он не обернулся. Скарлетт осталась одна. Она стояла на каменной площадке у дома, окружённая пустотой и тишиной. Ветер бил в лицо, трепал волосы, приносил с собой запах соли, жаркого камня и цветов. Где-то в вышине кричали чайки. Девушка села на чемодан, чувствуя, как ноги гудят после подъема. Она достала полупустую бутылку воды, сделала глоток. Жидкость была тёплой, чуть солоноватой на вкус, но всё равно освежающей. Провела ладонью по лбу, смахивая каплю пота, и взглянула вниз, туда, где, словно на иллюстрации к открытке, раскинулась пристань. Лодки покачивались на волнах, тихо поскрипывая, как будто переговаривались между собой. И среди них — одна. Простая, деревянная, выкрашенная в белый цвет с тонкой синей полосой по борту. Её было трудно разглядеть среди других, но Скарлетт знала. Это его лодка. Каспер, закинув на борт свою сумку, отвязывал канат от швартова. Он двигался уверенно, быстро, не тратя ни единого лишнего жеста. В какой-то момент он стянул с себя футболку и бросил её на скамью. Солнце тут же скользнуло по его спине и плечам — загорелым, мускулистым, будто выточенным ветром и солнцем. Он выглядел так, словно не принадлежал ни людям, ни месту, а был порождением этой земли. Свободным, диким, как сама стихия. Скарлетт не знала, зачем продолжала смотреть. Взгляд приковался, дыхание сбилось, внутри словно что-то щёлкнуло. В его фигуре, в этом странном сочетании силы и отрешённости, было что-то почти гипнотическое. Она следила, пока лодка не отошла от берега и не скрылась за выступом скалы. Остался только след на воде. Еле заметный, как шрам, что вскоре затянется. Солнце почти ушло за горизонт, заливая небо огненными всполохами. Тишина стала гуще, глубже. И вдруг — знакомый голос.       — Скарлетт! Моя девочка! Скарлетт обернулась. Бабушка стояла у калитки, прижав к груди корзину, полную апельсинов. На ней был застиранный передник, испачканный маслом и тестом, волосы собраны под цветастый платок, щёки румяные от жары. При виде внучки она застыла на миг, потом корзина выскользнула из рук и фрукты покатились по дорожке, ударяясь друг о друга с глухим стуком. Она бросилась к внучке — быстро, несмотря на возраст. Обняла крепко, всем телом, как будто боялась, что Скарлетт исчезнет, если ее отпустить. Руки женщины были тёплыми, морщинистыми, пахли лавандой, мукой и корицей. От неё веяло чем-то родным, почти забытым, как запах детства, который невозможно описать словами. И Скарлетт вдруг почувствовала, как глаза предательски защипало. Слёзы побежали у обеих: от радости, от усталости, от долгой разлуки. Дверь дома отворилась с лёгким скрипом, будто приветствуя. Внутри было полутемно и прохладно. Пол был устлан пёстрыми ткаными ковриками, мягкими и протертыми в середине, стены выкрашены в известковый белый цвет, кое-где проступали тёмные деревянные балки. На кухне пахло базиликом, лимонной цедрой, печёным хлебом и чуть-чуть морем, как будто сам воздух впитывал в себя соль и ветер. В углу, под резной полкой с банками и сушёными травами, медленно тикали старые часы с медной гирькой. Их ритм был ровным, почти убаюкивающим. На кухне была дверь на задний двор и на застекленную веранду, на которой всегда, насколько помнила Скарлетт, спала бабушка, когда приезжали гости. Гостиная была небольшой, но уютной. Стены, выкрашенные в мягкий песочный оттенок, дышали прохладой и покоем. В углу стоял деревянный стол с резными ножками, покрытый вышитой вручную скатертью с узором из оливковых ветвей и гранатов. На нём лежала миска с засахаренными фруктами, а рядом старая лампа с тканевым абажуром. У дальней стены возвышался буфет из потемневшего дерева — резной, со стеклянными дверцами, за которыми стояла посуда: расписные тарелки, глиняные чашки, тонкие бокалы, всё ручной работы, с лёгкими неровностями и характерной простотой. На стенах висели фотографии в потускневших рамках. На одной — юная Люсия: длинные тёмные волосы, собранные в косу, большие глаза с лёгкой тенью грусти, и море за спиной, где качалась лодка. В другой — мужчина в рубашке, прислонившийся к тому же причалу. Его глаза были светлыми, взгляд — задумчивым. Скарлетт решила, что это, должно быть, её дедушка, которого она никогда не знала. Она медленно провела рукой по изогнутой спинке старого кресла-качалки. Дерево было гладким, отполированным временем и прикосновениями. Слегка толкнув его, она услышала, как оно заскрипело в тишине, будто вздохнуло.       — Твоя комната — вон там, за занавеской, — сказала Люсия, подмигнув. — Уютно, как ты любишь. Скарлетт осторожно отдёрнула лёгкую льняную штору, ткань мягко зашуршала под пальцами, пропуская скользящий свет сумерек, и вошла в комнату. В углу комнаты стояла узкая кровать, аккуратно застеленная покрывалом цвета спелого арбуза — яркого и сочного. Подушки в вышитых наволочках лежали ровно, будто кто-то каждое утро заботливо приглаживал их края. У изножья стоял плетёный комод из светлого тростника, чуть шершавый на ощупь. На его поверхности — стеклянные вазы, наполненные засушенными полевыми цветами, выгоревшими на солнце, и морскими ракушками, отполированными временем. Каждая вещь словно несла в себе частицу острова, его дыхание, его память. Над комодом висело круглое зеркало в потемневшей бронзовой раме. Оно было чуть мутным, с тонкими царапинами на стекле — неясным, будто отражало не только лицо, но и воспоминания, застывшие между его изгибами. Маленькое окошко в стене распахивалось прямо в горизонт: за ним лежало море — бескрайнее, мерцающее, живое. Лёгкий ветер шевелил тонкие занавески, наполняя комнату свежестью. Комната была словно из прошлого — без суеты, без искусственного блеска, но удивительно живая, теплая, настоящая. В ней всё дышало тишиной и любовью к деталям. Скарлетт раскрыла чемодан на полу. Стала разбирать вещи: аккуратно развешивала одежду на деревянные плечики в шкафу, гладя ткань ладонями, как будто пыталась укротить в себе тревогу. Сквозь тонкую стену доносился шёпот прибоя, мягкий, равномерный, как колыбельная. Девушка на мгновение остановилась, вслушиваясь в этот звук, и вдруг почувствовала, как напряжение дня начинает отпускать. Когда Скарлетт вышла из своей комнаты, дом уже наполнился соблазнительными ароматами жареного перца, чеснока, оливкового масла и свежей мяты. Эти запахи обволакивали, пробуждая голод, как будто сама кухня звала её, ещё до того, как прозвучал голос.       — Садись, моя хорошая, — раздалось из кухни, и в голосе Люсии было столько тепла, что у Скарлетт защемило внутри. — У меня для тебя кое-что вкусное. Не думай, что я отпущу тебя спать голодной. На круглом деревянном столе уже стояли тарелки — простые, керамические, с едва заметными трещинками на глазури. Еда на них выглядела как из кулинарной сказки. Гирос с курицей, завернутый в мягкую питу, чуть хрустящую по краям, с обжигающе тёплой начинкой, где переплетались аромат специй и жареного мяса. Мусака — многослойная, с глянцевой золотистой корочкой, под которой таились баклажаны, мясо и соус бешамель. Рядом — глубокая миска с хорьятики: крупные, налитые солнцем помидоры, огурцы, маслины и огромные кубики феты, посыпанные орегано и сдобренные оливковым маслом. На подносе стояли высокие стеклянные стаканы с арбузно-гранатовым лимонадом с листочками мяты и прозрачным колотым льдом. Напиток мерцал в свете лампы, словно жидкий рубин. Скарлетт села и взяла один из стаканов. Глоток — и прохлада обожгла горло, освежая до самых лёгких. Сладость арбуза переплеталась с тонкой кислинкой граната, а мята оставляла лёгкое послевкусие. Казалось, этот напиток заключал в себе всё греческое лето. Она отломила кусочек питы и жадно откусила, не удержавшись.       — Ты готовишь лучше, чем в самых крутых ресторанах Англии, — пробормотала она с набитым ртом, прикрыв рот ладонью, но бабушка лишь рассмеялась.       — Не смей мне льстить, юная англичанка, — усмехнулась Люсия, наливая себе вино в пузатый бокал. — Я знаю, как вы там живёте. Пластиковая еда, кофе из ведра, всё на бегу. Бедные дети. Никто не знает, что такое вкус по-настоящему. Скарлетт улыбнулась. Это был не сарказм, а ироничная забота, в которой чувствовалось: Люсия не просто готовила — она вкладывала в каждое блюдо историю. Как будто еда была её способом напомнить: ты здесь, ты живая, ты дома. Окно было открыто, и в дом проникали звуки вечернего острова: отдалённые голоса, звон посуды с чьей-то террасы, лай собак, пение неутомимых цикад. Время от времени порыв ветра приносил запах моря и жасмина.       — Расскажи, родная, как мама дома? Всё хорошо? — голос Люсии прозвучал мягко, но с тревогой, спрятанной между строк. Скарлетт отвела взгляд.             — Да, бабушка, всё в порядке… — произнесла она чуть тише, чем обычно. — Мама оправится. Скоро. Я надеюсь. Люсия тихо вздохнула и села напротив, сложив руки на столе.             — Это ужасно. Я даже не могу представить, как ей больно. Как вы обе держитесь… Скарлетт сглотнула, ощущая, как в груди снова поднимается знакомый ком — тот, который она так старательно прятала уже несколько месяцев. Он бросил их. Просто… ушёл. Без слов, без объяснений. Без записки. Без прощания. Будто вычеркнул себя из их жизни с той же лёгкостью, с какой гаснет лампа. Она резко выдохнула и поспешила перевести разговор в другую сторону:       — Тот парень, который меня встречал в аэропорту… — начала она.       — О, ты о Каспере? — в голосе бабушки мелькнула нотка улыбки, лёгкой и многозначительной.       — Да. Он… он всегда такой молчаливый? Люсия усмехнулась, глядя куда-то в прошлое, будто видела не взрослого парня, а мальчишку, босоногого и упрямого.       — О, малышка… У него просто такой характер. Рано потерял мать. Совсем мальчишкой был. А отец… Кирил Стормар — человек суровый. С детства гонял его, как взрослого. Хотел, чтобы Каспер шёл по его стопам, занимался винодельней, носил костюм и сидел в кабинете с бумагами. Но Каспер — он не из таких. Люсия на секунду замолчала, будто подбирала нужное слово.             — Он как море, понимаешь? — наконец сказала она. — Живой, сильный, непредсказуемый. Не умеет сидеть на месте. Его сердце тянет к волнам, к простору. Он живёт так, как дышит — свободно. Иногда это пугает, но, поверь, в этом его правда. Скарлетт задумалась. Образ Каспера всплыл в памяти — в майке, с каплей воды на ключице, с тем взглядом, в котором было больше, чем слова могли бы вместить. Море — его стихия. И, возможно, именно это в нём и притягивало. Когда они доели, Скарлетт откинулась на спинку стула, наслаждаясь приятной тяжестью в животе и мягким послевкусием ужина. Люсия поднялась из-за стола, ничего не говоря, и скрылась в глубине дома. Через минуту она вернулась, держа в руках небольшую резную шкатулку из светлого дерева. Шкатулка выглядела старой. Очень старой. Она источала запах воска и времени. Люсия поставила её на стол перед Скарлетт. Не торопясь, с какой-то почти торжественной осторожностью.       — Это для тебя, — сказала она тихо, но твёрдо. Скарлетт взглянула на бабушку, потом опустила взгляд на шкатулку. Пальцы её сами потянулись к крышке — поверхность была тёплой, гладкой до шелковистости. В тонком орнаменте вырезаны цветы лотоса и морские волны, сплетающиеся в сложный узор. Она попыталась открыть крышку, но ни щели, ни замочной скважины девушка не обнаружила. Никакой кнопки. Как будто шкатулка была цельной и сама выбирала, когда открыться.       — Не сейчас, — мягко, почти шёпотом сказала Люсия. — В полночь. В день твоего рождения. На пристани. Скарлетт нахмурилась. Бабушка будто говорила не о вещи, а о каком-то ритуале, слишком древнем, чтобы понять его с ходу.       — Почему? — спросила она. — Что там? Люсия посмотрела ей в глаза. И в этом взгляде было что-то непохожее на обычную добрую бабушку, кормившую её мусакой.       — Так надо, — сказала она твёрдо. — Просто пообещай мне. Скарлетт почувствовала, как внутри что-то дрогнуло. Она кивнула.       — Хорошо… Обещаю. Люсия улыбнулась, не говоря больше ни слова. Она подошла ближе, наклонилась и поцеловала внучку в висок крепко, с силой. В её движении чувствовалась не сентиментальность, а какая-то внутренняя решимость, словно она передавала ей что-то важное.       — Полночь, — повторила она, — не забудь. А теперь пора спать. Завтра я покажу тебе кафе. А там… может, и жизнь покажет что-то новое. С этими словами она ушла на веранду, оставив Скарлетт наедине с тёплым светом лампы и шкатулкой, которая так и осталась закрытой, загадочной и молчаливой. Ночь в Санторини была не такой, как в Шеффилде. Ни тёмной, ни глухой, ни равнодушной. Она жила своей особой жизнью — зыбкой, полной дыхания и шорохов. Лунный свет заливал комнату густым серебром, оставляя мягкие отсветы на стенах и полу. Сквозь открытое окно слышался бесконечный шёпот моря. Брызги волн вперемешку с галькой. Где-то далеко внизу лениво били в такт борта лодок. Скарлетт лежала на кровати, едва прикрывшись лёгкой простынёй. Ткань прилипала к телу, но воздух был терпким, насыщенным. Пахло сухими травами и жареным инжиром, который так и остался на тарелке в углу, остывший, но всё ещё сладкий. Комната казалась живой. Занавески, как привидения, колыхались на ветру. Иногда мимо пролетала ночная бабочка, натыкаясь на стекло. Кто-то свистел, уходя с причала. Жизнь не замирала. Просто переходила в иной ритм. Скарлетт закрыла глаза. Но перед внутренним взором тут же вспыхнуло лицо. Не яркое, но чёткое, как будто вырезанное из мрамора. Взгляд. Тот самый холодный и пронзительный. Каре-зелёные глаза. В них не было тепла. Только что-то необъяснимое. Тревожное и… Манящее. Тепло простыни, дыхание моря и мерное покачивание ветра убаюкали её. Мысли растаяли, тело расслабилось. И как только Скарлетт закрыла глаза, сон принял ее в свои объятия — тихо, нежно, как море обнимает берег в самую беспечную ночь.