Глава 2. Первый день

      Скарлетт проснулась от назойливого крика чаек и тепла, просачивающегося сквозь занавески открытого окна. Веки были тяжёлыми, а тело ленивым, приятно разомлевшим от долгого, глубокого сна. Одеяло сползло до пояса, простыня чуть спуталась вокруг ног, оставляя прохладные участки кожи. Волосы, пахнувшие шампунем с лавандой, растрепались по подушке. Скарлетт перевернулась на спину, зевнула, вытянула руки вверх. Мышцы приятно натянулись, позвоночник щелкнул, словно подтверждая: ты здесь, ты жива, ты отдыхаешь. Без напряжения, без тревог, без нужды схватиться за телефон и смотреть расписание или срочные уведомления. За окном мир уже жил своей размеренной, неспешной жизнью. Где-то за домом перекликались птицы, трещали цикады, скрипели ставни, открытые навстречу утру. Легкий шум посуды: кто-то в соседнем доме ставил турку на плиту. Снизу доносился глухой гул прибоя, привычный, почти утешающий, будто само море обнимало остров снизу. Скарлетт закрыла глаза снова, но уже не для сна, а чтобы сохранить это состояние — утреннее, тёплое, бесконечное. Не нужно было никуда торопиться. Не было ненавистной учёбы, ненавистного раннего подъема, ненавистной суеты мегаполиса... Ни тоскливых коридоров университета, ни тяжёлых папок с курсовыми, ни серых рассветов над бетонными улицами. Никакой гонки, никакой усталости. Только она, эта незнакомая, но родная комната с белыми стенами и ароматом сухоцветов в стеклянной вазе. Только море, зовущие чайки, запах свежего хлеба откуда-то и ощущение, будто всё впереди. И начинается сейчас. Прямо с этого утра. После лёгкого завтрака, в который входил ломтик мягкого козьего сыра с лёгкой кислинкой, чёрный деревенский хлеб с хрустящей коркой и спелый, сочный персик, сок которого стекал по пальцам, Скарлетт переоделась в летнее голубое платье до колен, и вышла на улицу. Солнце уже поднялось довольно высоко, но ещё не жгло, а лишь ласково грело плечи, проникая сквозь ткань платья. Мир за порогом дома оказался другим, чем тот, к которому она привыкла. Он был живой, насыщенный и одновременно неспешный, словно каждый его звук и движение происходили в собственном, неторопливом ритме. Узкие каменные улочки петляли между домами, белыми, как сахар, с ярко-синими ставнями и окнами, из которых свисали глиняные горшки с базиликом, тимьяном и душистым орегано. Воздух пах специями, выпечкой и жареным перцем, а где-то в глубине переулка звякала сковорода, смеялись дети, ругались торговцы. Громко, но беззлобно, с привычной южной эмоциональностью. В одном из окон сушилось бельё, лениво колыхаясь на ветру, а с балкона доносился звон мандолины. Кто-то наигрывал простую, но тёплую мелодию. На рынке царила своя, особенная жизнь. Такая яркая, колоритная, с южным темпераментом. Старушки в тёмных платках, с морщинистыми, но живыми лицами, предлагали прохожим миски с зелёными и чёрными оливками, плетёные корзины с инжиром, стеклянные банки янтарного мёда, пахнущего травами и полевыми цветами, а рядом — аккуратно развешанные шерстяные платки всех оттенков заката. Мужчины громко переговаривались, перекладывая ящики с апельсинами и гранатами, выкрикивая цены. Рыбаки, загорелые и сильные, только что вернувшиеся с моря, неспешно раскладывали утренний улов на деревянных прилавках: серебристая дорада с влажной чешуёй, осьминоги с длинными, еще живыми щупальцами, креветки, от которых пахло морской солью и водорослями. Скарлетт брела по булыжной улочке, не спеша, чувствуя, как ступни немного нагреваются от камня, впитавшего солнце. Она останавливалась у витрин с расписной керамикой и любовалась узорами. Местные разговаривали между собой на греческом быстро, мелодично, с характерными жестами, и казалось, что этот язык вписывается в пейзаж так же органично, как море за горизонтом. Всё вокруг было похоже на старинный фильм, только с запахами и жарой, от которой кожа разогревалась даже под лёгкой тканью платья. У одного из прилавков, затенённого пёстрым тканевым навесом, Скарлетт остановилась. Перед ней расстилался целый маленький мир, созданный вручную: кольца с бирюзой, поблёскивающие в солнечном свете, ожерелья из вулканического камня с тёплой, шершавой фактурой, браслеты из кожи, ракушек и плетёных нитей, каждая вещица словно не просто украшение, а амулет, хранитель чьей-то истории. Всё здесь пахло солью, металлом, жарким деревом и ветром. За прилавком стоял пожилой мужчина с аккуратной серебристой бородкой. Его рубашка была чисто-белой с рукавами, закатанными до локтей. Лицо обветренное, но доброе, с глубокими морщинами у глаз. Но больше всего внимание Скарлетт привлекли его глаза удивительно светлые, почти ледяные, как северные льды, неуместно яркие в этом знойном южном пейзаже. Он заметил её взгляд, прищурился от солнца и улыбнулся, чуть кивнув.       — Доброе утро, мисс, — сказал он на почти безупречном английском с хрипловатым, мелодичным акцентом. — Хотите посмотреть поближе? Это всё — ручная работа.       — Очень красиво, — отозвалась Скарлетт, осторожно взяв в руки кольцо с тонкой серебряной оправой и каплей синего камня. Мужчина выждал мгновение, а потом, глядя на украшения, заговорил мягко, почти задумчиво:       — Раньше всё это делала моя жена… У неё были лёгкие, сильные руки. Она чувствовала камень. Но вот уже пять лет, как её нет. — Он замолчал на секунду, провёл пальцем по браслету, лежащему на витрине. — Пришлось учиться самому. Хотя, признаюсь, руки уже не те. Теперь помогает внучка. Он обернулся и кивнул в сторону девушки, сидевшей чуть поодаль за небольшим столиком. Девушка лет двадцати, с тёмными короткими волосами, в это мгновение сосредоточенно нанизывала бусины на тонкую леску. На ней была простая льняная рубашка и джинсовая юбка.       — Я — Гуннар, — представился он, снова глядя на Скарлетт с лёгкой улыбкой. — А это Дебби, моя внучка. Талантливая девочка. У неё бабушкины пальцы. Скарлетт подняла глаза от кольца.       — Скарлетт, — представилась она. — Рада знакомству.       — Мы тоже, — ответил Гуннар, и в его голосе было что-то почти отеческое. — Может, найдётся что-то, что станет вашим. И Скарлетт, не спеша, стала перебирать украшения.       — Простите, но… Вы внучка Люсии? — спросил Гуннар, прищурившись и слегка наклонив голову набок. — Не поймите неправильно, просто мы с Дебби часто бываем в кафейне вашей бабушки по вечерам. Она всё время говорила о вашем скором приезде. Очень вас ждала. Скарлетт удивлённо приподняла брови.       — Правда? А как вы познакомились? Мужчина чуть улыбнулся, и в глазах его промелькнула тень былого лета.       — Мы вместе учились в одной школе, — с достоинством ответил он и даже слегка расправил плечи. — Я был в неё влюблён… ещё тогда, в юности. Люсия всегда была особенной. Настоящая звезда острова. Скарлетт невольно усмехнулась, представив бабушку молодой, дерзкой, красивой, свободной, как ветер.       — Мы здесь всё лето, — неожиданно вмешалась Дебби, подняв глаза от бусин. В голосе её звучала лёгкость, почти солнечность. — Туристы любят забирать с собой что-то на память, а наши украшения с кусочком острова внутри.       — Думаю, я тоже хочу увезти что-то такое, — сказала Скарлетт и примерила тонкий браслет с бусинами из вулканического стекла и вставками из ракушек. Он приятно охватил запястье, словно был создан именно для неё.       — Вам идёт, — утвердительно кивнула Дебби, чуть склонив голову.       — Тогда я его беру, — решила Скарлетт, достала кошелёк и, расплатившись с Гуннаром, уже было собралась уходить, когда позади раздался голос:       — Эй, подожди! Она обернулась. Дебби немного смущённо откинула с лица выбившуюся прядь.       — Слушай… а ты не хотела бы завтра вечером прогуляться со мной по улочкам Санторини? — спросила она с лёгкой нерешительностью, но в глазах светилось искреннее дружелюбие. — Покажу тебе места, куда туристы обычно не добираются. И угощу настоящим лимонадом. Скарлетт на мгновение растерялась, но затем:       — Да, я с радостью! Они договорились встретиться завтра вечером у старого бара с мозаичным фасадом, известного среди местных. Пожелав друг другу хорошего дня и обменявшись короткими взглядами, в которых уже зарождалась искра дружбы, девушки распрощались. Скарлетт купила в соседнем магазинчике сотовой связи SIM-карту с греческим номером и положила на нее денег, чтобы позвонить маме. На Санторини было уже полдень, а в Шеффилде всего десять утра. Разница во времени вроде бы небольшая, но всё равно чувствовалась. Она достала телефон, вставила новую SIM-карту, подождала, пока сеть оживёт, и тут же открыла мессенджер. Набрала номер, гудки прошли недолго. На экране появилась уставшая, но любимая мамина улыбка.       — Милая! — воскликнула она с облегчением. — Я уже начала волноваться! Почему не писала раньше?       — Привет, мама! Всё хорошо, правда. Вчера сразу с самолёта — и к бабушке, даже не успела нормально разобрать вещи.       — Тебя встретили?       — Да… — Скарлетт почти неосознанно закатила глаза, вспоминая, как Каспер Стормар молча вёз её по извилистым дорогам острова, и как солнце скользило по его обнажённым плечам на причале. — Встретили.       — Это был тот мальчик? Сын кириоса[1] Стормара?       — «Мальчик»... — с лёгкой усмешкой повторила она, представляя, как бы он отреагировал на такое. — Да, он. Мама чуть прищурилась:       — Он, случайно, не вырос таким же красивым, как его отец? Помню, он был очень серьёзным ребёнком. Такой сдержанный. Скарлетт промолчала, но по её лицу скользнула улыбка, которую мама, конечно, заметила.       — Как там твоя бабушка? Всё в порядке?       — Да, кажется, даже лучше, чем я ожидала. Она... — Скарлетт на мгновение замолчала, подбирая слова, — будто спокойнее, чем раньше. Очень добрая. Готовит просто потрясающе. Я вчера ела мусаку, салат с фетой и лимонад из арбуза и граната. Как в греческой сказке.       — Завидую тебе… Покажи мне вид, детка. Хотя бы через экран. Я так скучаю по Греции… Всё бы отдала, чтобы прилететь к вам, пройтись по рынку, посидеть с мамой Люсией на веранде. Скарлетт перевернула камеру телефона одним нажатием кнопки. Сквозь него перед Элизабет, матерью девушки, предстало лазурно-синее небо, белые домики, укутанные в буйство герани, и вдали спокойное Эгейское море.       — Ах… — выдохнула мама. — Спасибо. Это лучше любой открытки. Они поговорили ещё немного: о погоде, о планах, о том, что Скарлетт собирается посмотреть на острове. Потом пришло время прощаться. Связь немного проседала, и лицо матери на экране чуть замедлялось, как в замедленной съёмке. Когда звонок закончился, Скарлетт положила телефон в сумочку, вдохнула воздух, наполненный солью и солнцем, и ощутила впервые за долгое время, что она действительно рада этим каникулам.

***

К обеду девушка наконец добралась до кафе бабушки — крошечного, почти незаметного с улицы, но удивительно уютного. Оно пряталось в тени широкого оливкового дерева, чья густая крона отбрасывала мягкую полутень. По фасаду вились цветущие бугенвиллии, густо-розовые, почти пурпурные, спускаясь до самого окна. Над входной дверью висела простая табличка, вырезанная вручную: «Καφενείο της Λουκίας».[2] Перед зданием стояли четыре деревянных столика, каждый покрыт кружевной скатертью кое-где с вышивкой, кое-где уже выцветшей от солнца. На столах расположились глиняные кувшины с прохладной водой, корзинки с хлебом, стеклянные солонки. У одного из столов сидели двое молодых парней. Туристы, вероятно из Нидерландов, пили холодное пиво и листали путеводитель. Рядом пожилая итальянская пара делила между собой тарелку с мезе, неторопливо беседуя, словно никуда не спеша. Ещё чуть поодаль — женщина с ребёнком, она кормила его ложкой йогурта с мёдом, улыбаясь сквозь усталость. В воздухе витал аппетитный запах: чеснок, свежий лимон, оливковое масло и обжаренные специи. Он стелился низко, заставляя желудок невольно отозваться на зов. Скарлетт прошла по скрипучим каменным плитам, мимо столиков, к приоткрытой двери. Изнутри доносился глухой голос греческого радио вперемешку со стуком ножей, звоном посуды и шипением масла на сковороде. Кухня была крошечная, но в ней царила удивительная организованность: полки с банками специй, свежие травы в горшках, яркие полотенца, деревянные ложки, развешанные вдоль стены. Люсия стояла у плиты в своём стареньком, выцветшем переднике с оливковыми ветками. Она была вся в движении: переворачивала лепёшки на сковороде, накрывала тарелки крышками, чтобы не остыли, и одновременно переговаривалась с кем-то за стенкой. Жара давила, и капли пота блестели на её лбу, но она, будто не замечая их, просто отмахивалась краем передника так, как делают только те, кто давно научился не обращать внимания на усталость. Скарлетт прищурилась от солнечного света, вошла на кухню и, увидев бабушку, укоризненно покачала головой:       — Бабушка, ты же с ума сойдёшь в такую жару!       — Кто, если не я? — весело отмахнулась Люсия, даже не повернув головы. — Туристы голодные. Да и счёт за газ такой пришёл, что я сама чуть не упала в обморок, не прочитав его до конца. Скарлетт сняла сумку, подвязала волосы в небрежный пучок и решительно шагнула к стойке:       — Где у тебя фартук?       — Что ты, милая… — начала Люсия, — Иди лучше посиди под деревом, отдышись...       — Я не шучу, — перебила Скарлетт. — Я умею наливать лимонад. И даже улыбаться. Почти. А ещё я неплохо записываю заказы, особенно если медленно диктуют. Люсия замерла, глянула на внучку и вдруг рассмеялась — не от веселья, а от тепла, что пробежало по сердцу.       — Ну раз умеешь улыбаться, значит, справишься, — сказала она, снимая с крючка полосатый фартук и протягивая его Скарлетт. Прошло всего пятнадцать минут, а девушка уже ловко обходила столики, наливая воду, записывая блюда, неловко кланяясь в ответ на «ευχαριστώ»[3], и училась с выражением говорить: «Лимонад — со льдом или без?». И вдруг дверь приоткрылась, тихо зазвенел подвесной колокольчик — и он вошёл. Каспер. Всё в нём было таким же, как вчера, и одновременно — совершенно иным. Та же майка, слегка влажная на плечах, словно он выбрался из моря всего пару минут назад. Капля воды блестела на ключице, медленно стекая по загорелой коже. Он остановился у входа, оглядел кафе и заметил её. В глазах вспыхнула насмешливая искра, бровь чуть приподнялась.       — Ну надо же, — протянул он на английском, неторопливо приближаясь к стойке. — Английская принцесса подалась в официантки. Мир точно съехал с катушек. Скарлетт даже не обернулась. Поставила стакан на поднос, аккуратно поправила салфетки как будто была сосредоточена исключительно на их идеальной симметрии.       — Ты снова не здороваешься? —бросила она холодно. — Или это у вас национальная черта — появляться без звука и сразу язвить? Каспер подошёл к стойке, налил себе воды из стоявшего кувшина, сделал несколько больших глотков, не сводя с нее глаз. Поставил стакан, медленно провёл ладонью по мокрому затылку — и лениво опёрся на стойку.       — Осторожно. В фартуке ты можешь расплавиться, — сказал он. — Не привыкла, чайничек. Скарлетт обернулась, прищурилась:       — Чайничек?       — Ага. — Он чуть наклонил голову. — С виду холодная, собранная… а потом — пшшш, закипаешь. Со свистом. Она скрестила руки, усмехнувшись уголком губ:       — Смотрю, настроение у тебя сегодня гораздо лучше, чем вчера. Что, море смыло бурю в голове? На долю секунды его взгляд стал другим — тише, глубже. Будто он хотел сказать что-то ещё, но передумал. Миг — и снова ухмылка.       — Может, просто ты кажешься менее невыносимой, когда держишь поднос, а не чемодан. Он повернулся, будто собираясь уйти, но вдруг остановился у кухни, где по стаканам разливала малиновый лимонад Люсия. Быстрым, почти незаметным движением он положил перед ней маленький бумажный пакетик, будто бы просто прошёл мимо. Но Скарлетт успела уловить лёгкое движение пальцев, загадочный кивок и благодарный взгляд бабушки.       — Передашь ему, Люсия? — тихо сказал он, так, чтобы услышала только она. Но услышала и Скарлетт. Люсия кивнула ему с теплотой, какой обычно оставляла для самых близких, и сунула конверт в передник. Каспер выпрямился, снова взглянул на Скарлетт — дерзко, чуть вызывающе, как будто ждал ответа. Но ничего не сказал. Только усмехнулся уголком губ и направился к выходу. Дверь звякнула колокольчиком — и он исчез в ослепительном полуденном свете. День медленно клонился к вечеру, и вместе с уходящим солнцем редели и посетители. Шум виллы стихал, разговоры за столиками становились тише, пока наконец последнее «ευχαριστώ» не растворилось в мягком золотом сумраке.