Глава 1. Родной дом.

Темнота. Я вскрикнула и резко открыла глаза. Воздух был сухим, почти мёртвым, и царапал горло с каждым вдохом. Я судорожно огляделась, пытаясь понять, где нахожусь. Лес. Странный. Засохший. Деревья — скрюченные, чёрные, будто выжженные изнутри. Сквозь искривлённые ветви пробивались слабые лучи солнца, болезненно ослепляя. Я поморщилась, подняв руку к глазам. Тишина была почти осязаемой. Густой, липкой. И нарушенной. Ветки хрустнули где-то сбоку. Потом — ещё. Хрип. Лёгкие шаги. Нет, не просто шаги — бег. Кто-то мчался между деревьями, быстро, отчаянно. Я затаила дыхание. Опустив взгляд на своё тело, тут же замерла. Я была... прозрачной. Не до конца, но достаточно, чтобы меня охватил ужас. Кожа словно размывалась, теряла чёткость — как у фантома, у тени. Как у призрака. Но призраков ведь не бывает… или? Может, это сон. Глупый, затянувшийся кошмар, где реальность стирается, а логика исчезает. Но всё было слишком настоящим — воздух, запах сухой листвы, колючие ощущения на коже. Всё это было. И тут — голос. Детский, мягкий, будто из сказки. Я медленно повернулась. Передо мной стояла девочка — маленькая, худенькая, с длинными светлыми локонами. Платье на ней — порванное, обтрепанное, как обрывок старого флажка. А лицо… его не было. Точнее, оно было, но расплывчатое. Нечёткое, словно кто-то нарочно стёр черты, оставив только размытые тени глаз и губ. Я всмотрелась — бесполезно. Ни одной детали. К ней подбежал мальчик. Темноволосый, немного выше ростом. Одежда — странная, старинная. Не из нашего времени. И снова — лицо, как пятно. Как будто всё это нарисовано на влажной бумаге. Потом — ещё один мальчик. Светловолосый, похожий на второго. Всё то же: одежда, возраст… и пустая маска вместо лица. Они смеялись. Не словами — звуками. Тихими, искренними, детскими. Бегали по лесу, размахивали руками, играли — свободные, живые. Но… чужие. Я осторожно встала, стараясь не хрустнуть ни одной веточкой под ногами, и медленно пошла к ним. Подбиралась ближе. Но они меня не замечали. Совсем. Даже когда подошла вплотную — будто меня не было. Ни взгляда, ни реакции. Как будто мне запрещено видеть их по-настоящему. Или… я не должна быть здесь. Снова шаги. Из-за деревьев выбежала ещё одна девочка — светловолосая, как первая, с тем же старым платьем. Она что-то возбуждённо говорила, но слова были искажены, будто прошли сквозь плотную вуаль. Я различала только интонации. Потом появилась женщина. Её лицо — такое же. Размытое. Бесформенное. Она быстро обняла детей, успокоила, прижала к себе. Повела их за собой. Они шли цепочкой, послушные и безмолвные. Я двинулась следом. Мы вышли на поляну. Там стояла маленькая деревушка — старая, покосившаяся, с домами, как из детских страшилок. Серые, облупленные, будто вырезанные из гниющего дерева. Дети юркнули в один из них. Вслед за женщиной. Я подошла. Осторожно, затаив дыхание. Протянула руку, чтобы коснуться дверного косяка… И всё исчезло. Будто молния ударила в грудь. Меня отбросило назад. Я очнулась — на полу. В своей комнате. В своей постели. Всё было по-настоящему. Грудь тяжело вздымалась, всё тело было мокрым от пота, волосы прилипли ко лбу. Я не сразу поняла, что это был сон. Или… не совсем сон? Но одно я знала точно — это было слишком реально, чтобы просто забыть. *** Странные сны начали сниться мне в пятнадцать. В свой день рождения я впервые попала в ту деревню. В тот самый сон. С тех пор никаких других снов мне больше не снилось — только он. Один и тот же, как по кругу. Изо дня в день, из ночи в ночь — в течение двух лет. Я уже знала каждую трещину в их лачуге, каждый облупленный угол, знакомый запах пыли и влажных досок. Я привыкла. Они стали частью какой-то моей параллельной жизни. Неясной, но странно родной. Передо мной каждый раз возникала одна и та же картина: дети с размытыми лицами, женщина — взрослая, словно уставшая от самой жизни, и их убогий, серый дом, склонившийся к земле, будто извиняясь, что до сих пор стоит. Кто они? Почему я вижу их снова и снова? Я не знаю. И, наверное, никогда не узнаю. Их лица всё так же безликие, будто стерты намеренно. Словно кто-то хотел скрыть их от меня. Или от самих себя. Хотя... а нужно ли мне знать? Возможно, это просто игра воображения. Случайное, неудачное совпадение, которое пустило корни в моей голове. Но всё равно странно. Пугающе реалистично. Будто я действительно там. Хожу. Поворачиваю. Слышу шорох травы, скрип пола под ногами. Но как только приближаюсь к дому — мир начинает рассыпаться, и я возвращаюсь обратно. В себя. Я пыталась изменить хоть что-то. Бегала, дёргала этих детей за руки, кричала. Пыталась достучаться до женщины, прорваться внутрь дома. Но всё было тщетно — меня будто вышвыривало назад, как жвачку, потерявшую вкус. И каждый раз всё начиналось снова. С одной стороны, мне это не мешало. С другой — тревожило. Больше, чем хотелось бы. — Руна! Руна, мать твою, сколько тебя ждать?! — раздался крик снизу. Я вздохнула, поправила ремешки чемоданов и зарычала: — Иду я, иду! Чего орёшь?! Голос был грубым, раздражённым. Но не потому, что я злилась. Просто... мы так разговариваем. — Дрянная девчонка, сплошная головная боль, — бубнила мачеха, даже не глядя на меня, пока я спускалась по ступеням. — Зачем тогда удочерили, если я такая заноза? — бросила я в ответ. — Вот и правда... Надо было оставить тебя гнить на улице, — процедила, выпрямляясь и направляясь к машине. Неприятный укол — прямо в грудную клетку. Больно. Но привычно. Она всегда так. Всю жизнь будет напоминать, что я — никто. Что мне сделали одолжение. — Я не просила, между прочим, — пробормотала я, загружая чемоданы в багажник. — А теперь ты со мной, хочешь ты того или нет. — Её глаза были холодными, почти равнодушными. — Не хотелось делать вас одинокой вдовой дважды, — усмехнулась я, с колкостью, от которой сама поёжилась. Да, жестоко. Но я знала, куда бью. У нас всегда были странные отношения. Холодные, острые, как нож по стеклу. Я могу рассказывать часами, за что ненавижу её, могу кричать, спорить, спорить до срыва голоса… но в глубине — знаю: я не смогу просто уйти. Я знаю, что значит быть никому не нужной. Я это пережила. На себе. И как бы ни выворачивались наши с ней разговоры, как бы ни ранили слова — я благодарна ей. По-настоящему. Грейс дала мне шанс. Подобрала, когда никто не смотрел в мою сторону. И когда я вырасту, когда смогу — я отплачу ей. Куплю дом, о котором она мечтала. Привезу то дорогое вино, которым она так гордится. Снаружи всё выглядит, как вечная ругань. Но внутри — есть что-то настоящее. Своеобразная, жесткая привязанность. Я вообще редко говорю грубости просто так. И обидеть кого-то намеренно — не в моём стиле. Но с ней иначе не получается. Мы будто выучили один язык. Сарказма, упрёков и иронии. Две бешеные кошки под одной крышей. Вечно воюем — и вечно вместе. И вот, теперь мы возвращаемся в Новый Орлеан. Туда, где она меня и нашла. На окраине города, в покосившейся заброшке, куда Грейс заехала случайно — она приехала по роботе из Мистик Фоллса. Дом выглядел ничем не примечательно. Снаружи — просто здание. Но стоило ей войти и понять, что он пуст — она собралась уже уходить. И тогда… услышала плач. Громкий. Детский. Звонкий. В самой дальней комнате, в корзине, укутанная в белоснежное одеяло — лежала я. Маленькая. Ненужная. Живая. Она не раздумывала. Просто забрала. Назвала Руной. С фамилией — не сложилось. Её мать была в ярости, заявила, что я позор, и запретила вписывать в семью. Грейс хотела дать мне другую — но потом просто забыла. А когда я подросла, сказала, что мне и без неё нормально. Хотя… мне хотелось. Фамилию. Семью. Корни. Грейс пыталась выяснить, кто я. Обращалась в полицию, в приюты — бесполезно. Будто я никогда не существовала. Так я и осталась просто Руной. Без истории. Без прошлого. И теперь, спустя пятнадцать лет, мы едем в город, где всё началось. Если честно, мне всё равно. Мистик Фоллс был норм. Были друзья, вечеринки, школа. Я попрощалась, не пролив ни слезы. Потому что я знаю, зачем возвращаюсь. Я еду туда, где была найдена. Чтобы найти тех, кто потерял меня. *** Утро в новом доме выдалось... сложным. Мягко говоря. Сначала меня разбудила эта сумасшедшая — не иначе. Чуть ли не в восемь утра, со шваброй в одной руке и тряпкой в другой. Протянула мне всё это добро, пробормотала что-то вроде «по делам» и... испарилась. Просто ушла, оставив меня наедине с квартирой, в которой, по-видимому, со времён проклятой пыльной революции никто не убирался. Что ж, пришлось заниматься уборкой. Квартира, как ни крути, теперь тоже моя. Три комнаты: моя спальня с видом на какие-то унылые задние дворы, комната Грейс — просторная, с большими окнами, — зал, совмещённый с кухней, и небольшой санузел. Всё. Прежняя жизнь в Мистик Фолс — в доме побольше, с тишиной за окнами и лесом поблизости — теперь казалась чуть ли не сказкой. А здесь... Здесь другая реальность. Улица, на которой Грейс сняла квартиру, была одной из главных — шумной, вечно пульсирующей жизнью. Праздники, парады, уличные музыканты, толпы — всё это будто никогда не заканчивалось. Но странное дело — мне это даже нравилось. В этом был какой-то ритм. Сумасшедший, непредсказуемый, живой. После Мистик Фолс Новый -Орлеан казался настоящим огненным шаром: шумные переулки, бары, работающие круглосуточно, лавки с вещами, которые, кажется, невозможно было найти нигде, кроме как здесь. А ночью — вообще сказка. Когда я приехала сюда в три часа ночи, я не ожидала увидеть столько людей на улицах. Кто-то пил кофе за стойкой в кофейне, кто-то смеялся прямо посреди дороги, кто-то — спал на лавке под гирляндой ярких фонарей. Разноцветный свет падал на тротуары, на стёкла машин, на мокрый от недавнего дождя асфальт. И всё это говорило одно — этот город не спит. Никогда. Потому уборка казалась делом срочным. Чем быстрее я закончу, тем быстрее смогу выйти и всё это рассмотреть, вдохнуть, впитать. Но квартира оказалась коварной. Полы скрипели, окна были грязными, в шкафах кто-то оставил сломанные вешалки, на потолке в ванной — подозрительное пятно. Всё вместе заняло почти четыре часа. Четыре. Часа. Когда я, наконец, плюхнулась на кровать, на часах ещё даже двух не было. Сквозь окно било солнце, и казалось — на улице адская жара. Желание вылезать из дома мгновенно испарилось. Но мысль о том, что в холодильнике — пусто, заставила подняться. Шорты — свободные, чёрные. Футболка — тёмно-синяя, мягкая, немного облегающая. Волосы расчесала наспех, кроссовки — и вперёд. Но стоило открыть дверь, как в лицо ударил прохладный ветер. Я даже вздрогнула — солнце обманывало. На улице было прохладно, свежо, почти весенне. И это было... приятно. Я шагнула вперёд, быстро свернула за угол и забежала в ближайший магазин. Пустая тележка, беглый взгляд по полкам — и вот я уже собираю всё нужное: овощи, немного фруктов, хлеб, молоко, что-то из круп и пару баночек йогурта. Всё по мелочи, но пакеты вышли не самыми лёгкими. На кассе — короткое «спасибо», отплтила, и я снова на улице. На фоне городского шума, обнятая странной смесью прохлады и солнечного света. Пакеты в руках, шаг в сторону дома, и... невольно начинаю осматриваться. Зайдя домой, я сразу направилась на кухню. Живот напоминал о себе с нарастающим упрямством — ни завтрака, ни толком обеда. А потому это было что-то между: ленивый завтрак, который отчаянно притворяется обедом. Разложила продукты по полкам — быстро, на автомате. Холодильник моментально стал выглядеть куда уютнее. Достала пачку макарон, куриное филе и баночку сметаны для соуса. Вскипятила воду, закинула в кастрюлю макароны. Курицу бросила на раскалённую сковородку, и через минуту по кухне поплыл знакомый, тёплый аромат. Добавила сметанный соус — густой, сливочный, с едва уловимым ароматом чеснока. Всё перемешала и сняла с плиты. Простое блюдо. Лёгкое, знакомое, почти родное. Одно из немногих, что я умела готовить вслепую — и, что важнее, одно из самых любимых. Выложила всё на тарелку, села за стол. Стул мягко заскрипел подо мной. Потянулась за телефоном — старенький, с потрескавшейся плёнкой на экране, но всё ещё верный. Открыла сообщения. Писала моя подруга из старой школы. Всё по-старому — болтовня, сплетни, сердечки. «Ты не представляешь, какой он с е к с и!» — писала она про какого-то новенького. «Я, походу, влюбилась. Серьёзно.» Я хмыкнула, перекатывая вилку в пальцах. — Для тебя все "секси", — пробормотала, улыбаясь краешком губ. — А потом они оказываются любителями носков с сандалиями и маминого борща. Скинула телефон в сторону, вновь взялась за еду. Макароны были чуть мягче, чем надо, но с соусом и курицей — в самый раз. В голове было пусто, как в черновиках на первой неделе учёбы. До вечера — целая пропасть, а чем её заполнить... Неясно. Грейс всё ещё не вернулась. Не представляю, где её носят. Хотя, если честно, я бы сейчас не отказалась от разговоров даже с ней. В этом городе всё ещё пахло новизной — чужими лицами, незнакомыми запахами, улицами, где ты пока никто. Нужно будет найти друзей. А то так и свихнусь в этой квартире. Я усмехнулась, откинувшись на спинку стула. Интересно, тут вообще есть школа? Или в этом городе только бары и вуду-магазины? Доела, отнесла тарелку в раковину, включила воду. Пена мгновенно укрыла остатки обеда. Вернулась обратно, взяла телефон. На экране мигало: 3 пропущенных вызова. Номер — незнакомый. Нахмурилась. Быстро пролистала журнал звонков, нажала на него. Гудки. Соединение. Пауза. — Алло? — тихо спросила я, хотя на том конце всё равно никто не ответил. Линия оборвалась. Странно. Наверное, ошиблись. И всё же... что-то неприятно кольнуло внутри. Бросив телефон на кровать, я плюхнулась следом. Потянулась, зевнула, глядя в потолок. Пойду дальше валяться. Всё равно других планов нет. Вечер подкрался незаметно — словно кто-то медленно выключал солнце, растягивая тени по полу, пока небо не окрасилось в мягкие сливочные и фиолетовые оттенки. Сначала я даже не поняла, сколько времени прошло — просто лежала, лениво прокручивая ленту новостей, пока за окном не вспыхнули первые огни, и знакомый гул улицы не стал громче. Встав с кровати, подошла к окну. За стеклом всё оживало — как будто кто-то врубил другой режим города. День — для выживания. Вечер — для настоящей жизни. Смех, музыка, запах жареного чего-то вкусного, фонари, гирлянды, машины, ритмы... Всё сливалось в единое, переливчатое и пьянящее движение. Решив не переодеваться — шорты, футболка, кроссовки — я взяла ключи и вышла. Дверь хлопнула за спиной, и вот я уже внизу, на залитой мягким светом улице. Шум накрывает мгновенно. Он не давит, а словно подхватывает — как волна, в которую ты не боишься нырнуть. Повсюду — люди. Кто-то с мороженым, кто-то с кофе, парочки, дети, туристы с камерами, уличные артисты, танцующие на тротуаре под старый блюз. В воздухе витал аромат свежей выпечки, чего-то жареного, и ещё — сладковатый запах жасмина, доносившийся с чьего-то балкона. Я брела по улице без цели, просто впитывая. Город жил — дышал, сверкал, звенел. Мимо пронеслась девушка на роликах, смеясь во всё горло. Где-то слева заиграл саксофон. Я невольно замедлила шаг, прислушиваясь. Мужчина в широкополой шляпе сидел на крыльце бара и играл, будто разговаривал с ночным воздухом. Его мелодия — тёплая, слегка грустная, завораживала. Захотелось остаться и послушать ещё немного. Захотелось кофе. Или лимонада. Или, может быть, просто остановиться где-нибудь, сесть на скамейку и смотреть на всех этих людей, как на кино. Я шла всё дальше, увлечённая огнями, жизнью кипящей вокруг, — и даже не заметила, как свернула в один из переулков. Сначала он был просто чуть тише, чуть темнее, чем главная улица. Потом — ещё один поворот. Затем — второй. И вдруг шум города стал казаться далёким эхом, как будто я оставила за спиной весь вечерний Новый-Орлеан. Под ногами — камни, потрескавшийся асфальт, мусор. Фонари здесь горели тускло, бросая на стены домов пятнистые тени. Всё выглядело... не так. Я замедлила шаг, и тогда услышала — чьи-то голоса. Двое мужчин, говорили громко. Спорили. С каждым словом тон становился резче, сдержаннее, будто у них на пределе звенели нервы. А потом — крики. Резкие. Словно кто-то кого-то схватил. За этим — глухие удары. Будто что-то тяжелое швыряли о стену. Или кого-то. Я замерла. Дыхание сбилось, сердце будто грохнуло в горло. Осторожно, почти не дыша, я начала пятиться назад, стараясь не издать ни звука. Лишь бы уйти. Лишь бы не заметили. И вдруг... всё стихло. Как по щелчку. Никаких голосов, ни шагов, ни шороха. Только тишина, настолько густая, что казалась живой. Я продолжала двигаться назад, пока не врезалась во что-то твёрдое. От страха я вскрикнула и резко обернулась. За спиной стоял мужчина — высокий, светловолосый, с резкими скулами и откровенно недобрым взглядом. Его глаза блестели в полумраке, и в них не было ни капли растерянности. Только осмысленная, цепкая настороженность. Я попыталась отступить — но сразу уткнулась спиной в кого-то ещё. Повернувшись, увидела второго. Этот выглядел старше. Волосы — тёмные, аккуратно подстриженные. Костюм — дорогой, безупречно сидящий. Взгляд — холодный, изучающий, как у хирурга перед надрезом. Он смотрел на меня внимательно. Слишком внимательно. Я попятилась к стене, прижимаясь к ней так, будто хотела вжаться в кирпичи. Они оба не двигались, просто стояли и рассматривали меня — будто я какой-то экспонат в частной коллекции. Ни угрозы. Ни доброжелательности. Только… интерес. И что-то ещё, чего я не могла понять. — Вам... что-то нужно? — голос предательски дрогнул. Я попыталась говорить спокойно, но вышло не очень. Светловолосый чуть склонил голову, губы тронула лёгкая насмешка: — Нам? Скорее мы должны спросить — почему ты подслушиваешь чужие разговоры? — Я… я не подслушивала, — я нахмурилась, но голос всё равно звучал неуверенно. — Просто проходила мимо. Он рассмеялся коротко, почти беззвучно. Но второй — тот, что постарше — наконец заговорил: — Никлаус. Это не имеет значения. Пойдём. Он не смотрел на меня снисходительно или враждебно — скорее, как на головоломку, которую уже почти разгадал. Его голос был спокойным, но от него по спине пробежал холодок. Я моргнула. Сделала вдох. Хотела что-то сказать — или, может, просто отдышаться. Но когда открыла глаза — их уже не было. Ни одного. Никакого шороха, ни звука удаляющихся шагов. Будто они просто… исчезли. — Что за… бред? Слова прозвучали вполголоса. Пусто. Переулок снова был мёртв. Мне больше не хотелось здесь находиться ни секунды. Сердце стучало, как бешеное. Я развернулась — и побежала. Почти сломя голову, перепрыгивая через выбоины, оборачиваясь каждые несколько метров, пока снова не услышала знакомый шум — улицу, людей, свет.