Предписание врача: ноги вверх

Доктор Экко имел привычку слушать слишком хорошо. Это делало его прекрасным специалистом в его сфере, но также приносило в жизнь постоянную головную боль. Большинству врачей не приходилось спорить со своими пациентками о том, что их боль реальна. У большинства из них не было комнаты, полной женщин, которые отказывались записываться на приём к кому бы то ни было ещё, потому что: «Только доктор Экко воспринимает меня всерьёз». Он узнал, что к женской боли относились как к фоновому шуму — игнорировали, большую часть времени недооценивали или и вовсе отмахивались, потому что считали, что так заложено природой, и они обязаны терпеть. Может, его волновало это даже немножко чересчур. Настолько, чтобы выбрать акушерство и гинекологию, специальность, в которой работали только семнадцать процентов мужчин, и где только восемь процентов женщин не принимали в расчёт пол их специалиста. Так что да. Судя по всему, его волновало это немножко чересчур. Он сидел за рабочим столом, вертел ручку между пальцев и изучал дело одной из пациенток. Устало помассировал виски, откинулся на спинку кресла и потёр глаза. В кабинете был слышен шелест бумаги и писк аппаратуры в режиме ожидания. Это совсем не лёгкая работа. Большинство однокурсников могли бы спросить его, почему он выбрал эту область, и Экко твёрдо знал ответ, его выбор не являлся ошибкой. Он снял очки и тяжело вздохнул, когда на него нахлынули воспоминания. Самая длинная ночь в его дежурстве. Преждевременные роды. Мать-подросток, одна. Медсестру забрали на экстренное кесарево сечение, и вдруг остались только он и эта девушка, которая не должна была рожать так рано. Она сжимала его запястье, словно знала, что он может ее спасти, и умоляюще шептала: «Пожалуйста, не оставляй меня проходить через это одну». Он был вымотан, неподготовлен, лишённый нормального сна; пил растворимый кофе, чтобы оставаться на ногах, и слепо верил. Экко остался, наставлял её во время схваток, держал за холодные руки. А затем он поймал младенца, такого крошечного и хрупкого, что, казалось, вот-вот исчезнет. Но ребёнок поморщился и задышал. Живой. В тот момент он понял — вот оно. Вот где он должен быть. Устройство для внутренней связи запищало, вырывая Экко из воспоминаний в реальность. Он вздохнул, наклонился вперёд и прижался лбом к столу, считая до пяти, когда услышал знакомый голос. — Отвали, Герт, — сказала женщина, словно являлась здесь полноценной хозяйкой и знала, как всё пройдёт. Экко даже не поднял взгляд, пока не услышал скрип двери кабинета, резкий стук каблуков по плитке, а затем безошибочный скрип стула напротив него, когда в него с размаху приземлились. — Док… Герт, его верная секретарша, зависла у двери, выглядя одновременно виноватой и глубоко обеспокоенной. Она пыталась — действительно пыталась — не пускать эту женщину в кабинет. Но вот она здесь. Экко просто кивнул, смирившись. Герт выдохнула, сдалась и закрыла за собой дверь. Экко поёрзал на сиденье, просматривая диаграммы, словно у него действительно хватало силы воли, чтобы сосредоточиться. Нет, конечно. — Скучал по мне, док? — хрипловато спросила она. Экко вздохнул и наконец встретился с ней взглядом. Бордовая помада на губах, синие волосы, заплетённые в две косы с такой сумасшедшей энергией, что у него могла бы начаться мигрень. — Я отчётливо помню, как рекомендовал тебе отдых, — его голос прозвучал спокойно, слишком спокойно. Она закатила глаза, встала, пересела на крышку стола и принялась болтыхать ногами: — Мне стало скучно. — Ну, конечно, — пробормотал Экко и посмотрел на бумаги перед собой. Он принялся перекладывать их, хотя в этом не было абсолютно никакой необходимости. А затем Экко всё же поднял на неё взгляд. Полуночно-синий сарафан, усыпанный мелкими цветами, мягкая ткань, облегающая изгибы фигуры. Естественная красота, от которой у него пересохло в горле. Он отвел взгляд. Слишком быстро. Слишком очевидно. Экко прочистил горло: — Симптомы? Она качнула ногой в последний раз, прежде чем замереть: — Симптомы? Я чувствую слабость. Он наконец внимательно посмотрел на неё: — Слабость? Она кивнула, сжав бордовые губы, едва сдерживая смех. — Это происходит каждый раз, когда я вижу красивого доктора, — она сделала паузу, задержав на нём выразительный взгляд достаточно долго, чтобы это ощущалось опасно. Затем добавила с дразнящим напевом: — Это действительно трагично. Экко вздохнул и откинулся на спинку кресла: — Джинкс, — произнес её имя, и в голосе слышалось предупреждение, от которого лукавая ухмылка напротив стала ещё шире. Она продолжила: — Слабость. Тошнота. Потеря контроля над телом, когда ты рядом. Он, едва сдерживая улыбку, покачал головой. — Экко. Ох, черт. Она перешла на имя. — Ты меня ранишь, — добавила она с фальшивой угрозой. — Сомневаюсь. — Я беременна. Экко замер. Его лицо оставалось безучастным, но глаза забегали. Джинкс явно пришлось сделать над собой усилие и сдержать смех, потому что ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем умело нажимать на его кнопки. Экко лишь вздохнул и провел рукой вниз по лицу, вздыхая, как человек, потерявший всякую веру в человечество. — В прошлый раз ты притворилась, что у тебя чрезвычайная ситуация, и в заметках для назначений написала: «срочно: проблемы горячей девушки». Она наклонила голову: — И как, нашлось решение? Экко сделал медленный глубокий вдох, глядя в потолок, словно спрашивая, за что это всё ему? — Джинкс, иди домой, — попросил он почти умоляюще. Тишина. — Нет. Это все, что она сказала, всё, что она всегда говорит. Джинкс ухмыльнулась: — Я — главное событие твоего дня. Экко бросил на нее самый сухой взгляд, на который был только способен: — Ага. Поистине, ничто не сравнится с этим моментом чистой, непревзойденной радости. Она болтала ногами, как ребенок на детской площадке. — Именно. А теперь давай, надевай перчатки, док. Затем, наконец, — о, как медленно и внезапно, — Экко встал, его кресло откатилось назад с тихим скрипом по полу. Он выпрямился, и ох, как же сильно ему шёл чёртов белый халат. То, как он обрамлял его крепкие плечи, то, как за выглаженным до хруста воротником едва проглядывалось золото: тонкая цепочка, покоящаяся на тёплой тёмной коже. Он снял очки в тонкой оправе, и взгляд Джинкс задержался на его соблазнительных пальцах. Дыхание сбилось. Экко двигался так, словно точно понимал, что делает с ней. Как человек, который полностью осознавал, какое влияние оказывал своим присутствием. Его взгляд был острым, сосредоточенным и… опасным. Тихий гул клиники затих для них двоих в наступившей между ними тишине. Джинкс с трудом сглотнула, схватилась за край смотрового стола, когда Экко остановился перед ней, достаточно близко, чтобы она могла уловить слабый запах чистого белья, духов и его самого. — Тебе нужно прекратить разговаривать. Она моргнула дважды или трижды, а затем драматично ахнула, округлив глаза в притворном возмущении: — Экко, ты хочешь заставить молчать женщину в медицинском заведении? — Я хочу заставить молчать именно тебя, — произнёс он без колебаний. Затем Экко ухмыльнулся и потянулся через Джинкс за стерильными перчатками, намеренно сокращая расстояние между ними. Она должна была это предвидеть. Должна была быть к этому готова. Но когда он наклонился близко, настолько близко, что его тепло коснулось её кожи, Джинкс вздрогнула. Она инстинктивно откинулась назад, вжимаясь в смотровой стол, но отступать было некуда. Её щеки горели. Она с трудом сглотнула, ее пульс участился, причем это не имело никакого отношения к медицинским проблемам. Ей необходимо было что-то сказать. Что угодно. — Сексист, — выпалила она тише, чем ожидала. Экко приподнял бровь, откровенно забавляясь. Не отстранился. Наоборот, он придвинулся ближе, невозмутимый, словно это был очередной обычный осмотр, словно его рот не находился на расстоянии выдоха от ее рта. — Катастрофа, — мягко парировал он, его ладонь легла на кровать рядом с Джинкс, заперев ее в ловушке. Она сделала глубокий вдох. Это было несправедливо. Он был несправедлив. Джинкс прочистила горло и поёрзала, явно пытаясь освободить место. Экко победно ухмыльнулся и сделал шаг назад. — Итак, куда мне закидывать ноги? Экко прикрыл глаза, словно умоляя всех святых. — Ты прекрасно знаешь, куда их закидывать. — Ну, скажи это, — поддразнила она, её улыбка бесила. Он распахнул глаза: — Нет. Она восторженно ахнула: — Боже, да ты смутился. — Вовсе нет. — Ещё как, — она хихикнула, откинувшись на спинку стола. Джинкс торопливо увернулась от лихорадочного взгляда: о, ух ты, его туфли блестят. Да, нужно сфокусироваться на чём-то таком. Она сглотнула, уставившись на его туфли. Джинкс не знала, как так вышло, что происходящее больше не казалось шуткой. Она облизнула губы. Экко поднял взгляд всего на секунду: — Ноги вверх, — пробормотал он, голос стал глубже, чем до этого, — пока я не решу, что твоё посещение окончено.