Глава 6: ….как долго я тебя ждал

Он не услышал шагов. Не потому, что слух подвёл, нет — просто ничего не было. Тишина стояла вязкая, как гной под кожей, тяжёлая, глухая, с давлением в ушах, как перед кровавой бурей. Она не звенела — она дышала, обволакивая его со всех сторон, как чужая, хищная кожа. Он почувствовал её раньше, чем звук — присутствие, то самое интуитивное животное напряжение, которое вползает под рёбра, когда на тебя уже смотрят, когда ты не просто слышишь — ты ощущаешь, что на тебя положили ладонь, пусть ещё не коснулись. Он замер. Вздохнул. И замер ещё раз. Дверь не скрипнула. Она не хлопнула. Она даже не открылась — она исчезла, как если бы темнота разорвалась сама. И он вошёл. Высокий. Чёрное на чёрном, с длинными тенями от света, который он принёс с собой — не в руках, а в взгляде. Свет не добрался до лица, но попал в глаза, и этого хватило. Не зрачки — щели. Узкие, голодные. Как у змеи, которая уже решает, с какого конца начнёт глотать. Он двигался спокойно, почти лениво, как будто не шёл, а скользил по воздуху. У него не было оружия. И в этом было куда больше ужаса. Он остановился рядом. Стоял в двух шагах. Молчал. И улыбался — не уголками губ, а всем телом. Как будто предвкушал. Как будто знал, что уже победил. Как будто мечтал об этом моменте слишком долго, чтобы спешить. — Ты ведь не узнаёшь меня, да? — голос, когда он заговорил, был обволакивающим, слишком мягким для этого каменного ада, слишком ласковым, чтобы быть безопасным. Густой, тягучий, как патока, в которой утопили яд. — Ну конечно. Почему бы тебе помнить такого, как я? Он прошёлся вдоль стены, медленно, касаясь пальцами цепей, будто гладил пса. Рукав чуть соскользнул, и Какаши мельком уловил бледную кожу, затянутую в старые рубцы — половина из них была его работы. Это напомнило — он где-то видел его. Он знал этот голос. Это лицо, хоть и постаревшее, иссушенное чем-то внутри, чем-то голодным, уродливо-человеческим. — В АНБУ ты был недосягаем. — Он остановился, склонив голову, как если бы изучал его, как трофей. — Маска. Миф. Пёс Хокаге. Я был… тенью. Тем, кто держал твой тыл. Кто спасал тебя, когда ты сам об этом не просил. Кто собирал твою кровь, когда ты падал. Кто дышал рядом с тобой, пока ты спал, в одной палатке. Думаешь, ты всё это время был один? Ты никогда не был один, Какаши. Он не приближался. Ещё нет. Он играл. Он впитывал момент. Как влюблённый. Как одержимый. Как извращённый фанат, которого держали в заперти слишком долго. Его слова были ровные, выверенные, но в каждом слышалось — он наслаждается. И Какаши чувствовал — это не был допрос. Не была угроза. Это было исповедь. Признание. Предвкушение. — Я знал, что однажды всё изменится. Что ты сломаешься. Что тебя поймают, наконец. Что ты станешь уязвимым. Я не ждал, что именно я тебя найду… но когда узнал, что ты в этом подвале, один, раздетый, разбитый, я понял: ты здесь для меня. Это мой момент. Он присел на корточки. Уровень глаз. Слишком близко. И Какаши почувствовал, как внутри всё сжалось. Инстинкт — резкий, рвущий, животный. Бежать. Но он не мог. Он был прикован. Голым, вонючим, в крови и цветах. — Я ведь не хочу тебе зла, — прошептал он, как любовник. — Мне не нужны твои секреты. Не нужна твоя лояльность. Мне нужен ты. Настоящий. Сломанный. Прожаренный до хруста. Такой, каким ты должен быть. Таким, каким я всегда хотел тебя видеть. И он коснулся. Не кожи. Не лица. Он провёл пальцами по цепи. По ржавчине. Медленно. Как будто гладил его кость. А потом — по его плечу. Только кончиками пальцев. Но Какаши почувствовал, будто на него лягушка села. Холодная, скользкая, мягкая. Его грудь дернулась. Он не закричал. Он вдохнул. Глубоко. Сквозь зубы. — Пахнешь… так, как я мечтал. — Идзанэ застонал тихо. По-настоящему. Как в постели. Слишком интимно. Слишком мерзко. — Ты теперь мой. По праву. По памяти. По чувствам, которые ты отвергал. Я был рядом. Всегда. И теперь ты не отвернёшься. У тебя нет шанса. Какаши узнал его. Имя — как пепел на языке. Идзанэ. Всплыл из прошлых лет. АНБУ. Тот, кто всегда был сзади. Кто не лез в бой, но всегда приходил после. Тот, кто смотрел. Долго. Слишком долго. И теперь ждал. Дождался. Он не был палачом. Он был влюблённым хищником. И Какаши впервые понял — настоящая опасность только началась. Он не помнил, чтобы когда-либо чувствовал себя настолько… голым. И дело была не в обнажённой коже, распоротой на плечах и груди, не в рваных остатках брюк, промокших от пота, крови и лепестков. Он чувствовал, как с него сдирали не кожу — защиту. Легенду. Пса Хокаге. И вот что осталось: человек. Дышащий, воняющий страхом и болью, без маски, без флага. Только мясо, которое кто-то ждал. Идзанэ не торопился. Он просто сидел на корточках, как охотник, который наконец настиг добычу. Но не убивает. Не рвёт. Смотрит. Смакует. Словно ему важен не сам акт, а медленное узнавание: «Вот он. Мой. Сломанный. Живой.» — Ты ведь не думал, что станешь таким, да? — шептал он, глядя в упор. Его голос был мерзко бархатным, чуть охрипшим, как у человека, который слишком долго сдерживался. — Ты всегда держался за контроль. За правила. За маску. Но я всегда знал — ты слаще, когда разваливаешься. Ты красивее, когда на коленях. Он провёл пальцами по лбу Какаши. Мягко. Почти по-матерински. И это — было хуже удара. Пахло чужой кожей, сладковатым потом и одержимостью. Пахло властью, которой нельзя противостоять. — Ты знаешь, что мне снились сны о тебе? — прошептал он, наклоняясь ближе. Какаши отдёрнул голову, насколько позволяли цепи, но металлический зажим врезался в запястья. Скрежет. Боль. Он зашипел. — Во сне ты смотрел на меня не так. Без этого презрения. Без этих ледяных глаз. Ты был… тёплым. Ты тянулся ко мне. Говорил моё имя. Ты хотел меня. И вот мы здесь. Какаши сжал зубы. Настолько, что затрещали челюстные мышцы. У него не было слов. Он знал: любое слово — слабость. Любая реакция — топливо для того, кто жаждет увидеть, как ты дрожишь. Он не дрожал. Он заставил себя не дрожать. — Не смотри на меня так. — Идзанэ медленно вытянул руку и коснулся его груди — чуть выше раны, которую оставили удары палки. Он провёл пальцами по крови. Смазал её. Прижал ладонь. Тепло. Человеческое. И в этом — омерзение. — Ты думал, тебя будут только бить? Унижать? Ломать? Нет. Нет, Какаши. Ты слишком особенный для этого. Я хочу… сохранить тебя. Ощутить. Забрать то, что ты никому не давал. Какаши всхлипнул. Не от страха. От тошноты. От бешенства. От бессилия. Он не мог вдохнуть. Его тело, побитое, истощённое, висело на грани: кровь, цветы, злость — всё смешалось. Он хотел плюнуть в этого ублюдка, но не смог. Он не чувствовал губ. Только пульсирующую ярость. Он будет убивать. Если выберется. Он убьёт его медленно. Голыми руками. — Мы только начали, — шепнул Идзанэ, склоняя голову ближе. Его губы почти коснулись уха. — Ты узнаешь, что значит быть любимым по-настоящему. Жестоко. До крика. До крови. До полного слияния. У него был голос, как у человека, читающего молитву. Только молитва была грязная, плотская, оскверняющая. — Ты ведь никогда не позволял себе быть слабым, да? А теперь ты принадлежишь мне. Здесь. Внизу. Под всем этим миром. Только я и ты. И больше — ничего. Он поднялся. Медленно. Пальцы оставили кровавые следы на груди Какаши. Он выпрямился, с наслаждением втянул воздух — и ушёл. Не торопясь. Как будто заходил просто… поздороваться. Дверь закрылась. Щелчок. Темнота вернулась. А Какаши остался. Впервые по-настоящему грязный. Не от крови. Не от боли. А от прикосновений, которых не просил. От взгляда, который видел в нём не человека — марионетку для извращённой любви. Он дышал тяжело. Медленно. Лепестки ползли вверх. И он понял: это не конец. Это только прелюдия.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Час? Десять? Время в подвале размывалось, как кровь под дождём. Всё было липким, вязким, серым. Его тело постепенно переставало быть телом — оно стало мешком боли, жгущей, ломающей, сырой. Кожа гудела. Плечи горели. Грудная клетка вздымалась рывками, и в каждый вдох вползали новые лепестки. Цветы, которые он никогда никому не дарил, теперь росли внутри него, рвали изнутри, смеялись. Он был уверен, что Идзанэ ушёл надолго. Он ошибался. Дверь распахнулась без звука. Идзанэ вошёл так же спокойно, как возвращаются в спальню к любимому после душа. На нём всё та же одежда, но волосы теперь распущены, ложатся на плечи, создавая неестественную интимность образа, от которой по позвоночнику прошёл ледяной плевок. На лице — то же выражение. Тёплая, ласковая усмешка. Только глаза… стали темнее. Он остановился у порога, не спеша, как будто сначала вдыхал атмосферу. Потом подошёл. Молча. Не заговорил. Просто встал рядом и провёл пальцами по шее Какаши. Мягко. Медленно. Будто касался любимой гончарной работы. Слишком бережно. Слишком интимно. Какаши вздрогнул. Мышцы рефлекторно напряглись, но цепи только глухо лязгнули, не давая хода. Он не закричал. Он не позволил. Но внутри всё вспыхнуло. Брезгливость, страх, ярость — всё смешалось в чернильный коктейль, от которого хотелось вырвать себе плоть. Но нельзя. — Я знаю, как ты думаешь, Какаши, — заговорил он, почти шепча, губами к уху. — Ты ждёшь, что я буду торопиться. Что я сорву с тебя остатки гордости, как сандалии с грязного тела. Но ты ошибаешься. Я не из тех, кто спешит. Я тебя… читаю. Пальцами. Капля за каплей. Идзанэ провёл ладонью по груди, по шрамам, по следам свежих побоев. Сжал пальцами бок — там, где сломаны рёбра. И Какаши подавил стон, выгнувшись на цепях, как натянутая тетива. Всё внутри зарычало. Он хотел вырваться. Загрызть его. Сломать ему челюсть. Но цепи были крепкими. А Идзанэ — ещё крепче. В своей уверенности. — Ты всегда был таким… сдержанным, — он говорил, водя ладонью всё ниже, вдоль живота. — Ты — пустыня. Никто не знает, что внутри. Но я знаю. Я слышал твой голос, когда ты бредил. Я видел твои глаза, когда ты думал, что никто не смотрит. Там столько одиночества, что любой другой бы сдох. А ты… жил. И я любил это в тебе. Я… — он наклонился ближе, дыша прямо на губы, — …люблю это до сих пор. И он поцеловал его. Прямо в губы. Не страстно. Не грубо. Медленно. Почти нежно. Какаши взвыл — внутри. Тело дёрнулось с такой силой, что плечо снова щёлкнуло. Он попытался укусить. Но был слишком измождён. Только хрип. Только мокрый, рвущий, тошнотворный кашель, в котором снова — лепестки. Кровь. Слюна. Унизительный стон, которого он не хотел выпускать. Но он вырвался сам. Идзанэ отпрянул — не испуганно, а довольно. Он провёл пальцами по его подбородку. Слизнул кровь с губ. — Вот и хорошо, — выдохнул он. — Теперь ты не отвратишься. Теперь ты не спрячешься за маской. Я сорвал её. Остался ты. И я. И нам больше никто не нужен. Он не трогал его дальше. Не в этот момент. Он дал ему почувствовать. Что всё уже началось. Что теперь Какаши запачкан. Осквернён. Не в прошлом — в настоящем. Он провёл рукой по его ключице. Задержался на горле. Сжал. Чуть. Поигрался пульсом. — Твой пульс говорит мне, что ты жив. Но глаза… уже мертвы. — Я это исправлю. Он отстранился. Подошёл к двери. — Завтра — следующий шаг, — бросил он через плечо. — Ты будешь удивлён, как быстро боль превращается в… привязанность. И ушёл. Оставив Какаши висящим. Опустошённым. И грязным. В горле пульсировали цветы. В глазах жгло. Он не знал, плачет ли. Но это уже было неважно. Потому что он поклялся: если доживёт до завтра — он вырвется. И убьёт. Голыми руками. Сначала его. Потом себя. Если не успеет Хината. Он не ушёл сразу. Постоял у двери, будто что-то соображая. Медленно повернул голову через плечо, и Какаши снова почувствовал вес чужого взгляда — не просто наблюдение, а впивание. Как будто тот ел его глазами. Кожа от этого взгляда сжималась, как в лихорадке. Идзанэ вернулся — медленно, словно сам не хотел торопиться, как мужчина, который идёт к любовнику, чтобы растянуть момент первого касания. Он подошёл ближе, слишком близко, и снова провёл пальцами по лицу — не в ударе, не в ласке, а в изучении. — Ты ведь всегда носил маску, — почти прошептал он, гладя щеку, подбородок, скользя к губам. — Сколько лет… сколько лет я представлял, что под ней. Боже, Какаши… — он вздохнул, чуть прерывисто, почти срываясь, как будто от возбуждения. — Ты даже красивее, чем я думал. Его пальцы легли на щёку. Слишком мягко. Слишком мерзко. — Это лицо — я хотел его видеть всегда. Хотел… касаться. Хотел знать, какое оно, когда ты дышишь тяжело. Когда стонешь. Когда ломаешься. — он провёл большим пальцем по разбитой скуле, размазывая кровь, как тень румян. — А теперь оно — моё. Какаши молчал. Его тело било тошнотворной дрожью, но он держал себя. Губы прикусаны до мяса. Грудь хрипела. Но он не дал звуку вырваться. Ни отвращения. Ни мольбы. Ни угрозы. — Знаешь, почему ты стал моей навязчивостью? — Идзанэ наклонился ближе, губами к виску, почти шепча в волосы. — Потому что ты был совершенен. Холоден. Всегда выше. Всегда… невидим. Все хотели быть тобой. А я — хотел тебя. Какаши дернулся. Рывком. Бесполезно. Металл разорвал плоть на запястьях. Брызнула кровь. Он чувствовал, как внутри растёт рёв. Ненависть. Животная. Бешеная. Но запертая. Пока. — А теперь ты не уйдёшь. — Идзанэ снова провёл пальцами по губам. Тонко. Долго. Плотно. — И не спрячешься. Я сорвал твою последнюю маску. Увидел, что под ней… и знаешь что? Мне понравилось. Ты — чудо. Грязное. Реальное. Живое. Он склонился к уху. Шепнул, как любовник: — Сломанный ты мне даже милее. И только тогда — ушёл. Оставив после себя запах. Прикосновения. Чужую власть, впившуюся в грудь, как игла. А Какаши остался. С дыханием, полным крови. С сердцем, наполненным яростью. С горлом, полным лепестков. И с мыслями, которые били, как молот: «Он потрогал мою маску. Он потрогал моё лицо. Он… дотронулся до меня.» И он поклялся. Ещё раз. Ещё крепче. На крови. На боли. На остатках воли. Я выживу. Я разорву его глотку зубами. А потом — сбегу. И не от себя. А к ней.