Глава 7: Грань

В ушах звенело — мерзко, глухо, без начала и конца. Не просто шум — треск сознания, превращённого в пыль. Какаши смотрел на свои руки… но будто не видел их. Они были где-то — в тумане, вне тела, вне времени. Боль вытеснила всё. Даже воспоминания. Даже мысли. Всё, что осталось — тупой гул, оглушающий изнутри. Боль. И чей-то рваный, хриплый стон, сливающийся с его собственным дыханием. Сколько он здесь? День? Неделя? Вечность? Он не знал. Он перестал хотеть знать. Смысл исчез первым. Потом — воля. А теперь даже осознание растворялось, как кровь в холодной воде. Он помнил. Не всё — лишь рваные куски, как грязные обрывки плоти, прилипшие к полу. Но одно врезалось в память особенно остро: один из ублюдков — тот, что с наслаждением вырывал ногти, — сам же и опустил его с цепей. Почти нежно. Почти заботливо, словно обыгрывал момент, как кошка, отпуская мышь, чтобы насладиться новым раундом охоты. Теперь он лежал. На боку, в луже собственной крови и слюны, с дыханием, отрывистым и хриплым, словно рвущимся изнутри через стекло. Кожа на спине саднила от прикосновения холодного камня. Мышцы не слушались, лишь изредка вздрагивали в судорогах. Он пытался — чёрт возьми, пытался — собрать остатки чакры, дотянуться до какой-то искры в себе, до чего-то, что ещё осталось от него, живого, боевого, настоящего. Но ничего не отвечало. Кандалы. Проклятые кандалы, врезавшиеся в запястья, пропитанные рунами подавления. Они не просто блокировали. Они выпивали его силу, жадно, как паразиты. Каждый вдох становился труднее. Каждое движение — мукой. Он был не просто сломлен. Он был обескровлен изнутри. А чакра, когда-то ревущая под кожей, теперь казалась далёкой, как сон, забытый перед рассветом. Пусто. Холодно. Грязно. И он лежал. Не как ниндзя. Не как пёс АНБУ. А как человек, которого раздели до костей — и забыли. Тишина изменилась. Она больше не была пустотой — она стала предвестником. Затаившимся зверем. Слизкой каплей на шее перед ударом. Какаши знал этот звук — тишина, когда хищник уже в комнате, но ещё не сделал первый шаг. Он лежал на боку, не двигаясь, дыхание рваное, будто каждую клетку тела кто-то предварительно отбивал молотком. Грудь ходила ходуном, но неравномерно — одно лёгкое не слушалось вовсе. Второе давало кислород только потому, что его наполняли цветы. Мокрые. Слепые. Белые. Камелии в крови. Каждая — как лезвие. Каждая — проклятие, выросшее из любви, которую он не имел права чувствовать. Он задыхался медленно. Но он всё ещё был жив. А это — злило. Дверь в подземелье открылась бесшумно. Даже скрежет не потревожил камень. Только тонкий, едва слышный скрип под каблуками. Не уверенные шаги. Властные. Мерные. Медленные. Как у человека, который уже получил власть — и теперь её смакует. Какаши не открыл глаза. Он не хотел. Не из страха — он просто больше не мог видеть. Ничего. Ни этот камень, ни цепи, ни свет, ни его. Но голос прорезал мрак, как нож: — Ты скучал по мне? Он не ответил. Лёгкое — хрип. Горло — обожжено. Он давно перестал говорить. Только мысли были с ним. И они стали единственным оружием. — Молчишь, как всегда, — голос стал ближе. Тёплый. Почти интимный. — А я скучал, Какаши. До дрожи в костях. Ты ведь не понимаешь… сколько лет я хотел просто вот так… стоять рядом. Смотреть. Трогать. Дышать тобой. Идзанэ был рядом. Его шаги прекратились — теперь до Какаши доходил только звук его дыхания. Тихий. Мерный. Как у человека, получающего настоящее удовольствие. Какаши сжал кулаки — насколько позволяли окровавленные запястья. Боль прошла давно. Осталась только ярость, стиснутая в грудной клетке, как гвоздь. — Ты всегда был слишком чистым. Холодным. Таким… далёким. Недоступным. Все смотрели на тебя снизу вверх. Все, кроме меня. — Идзанэ опустился на корточки. — Я видел тебя настоящего. Видел в твоих глазах пустоту. Видел, как ты боялся. Как прятался. Под маской, под званием, под телом Пса. Но я тебя раскусил. Он коснулся его щеки. Тыльной стороной ладони. Медленно. С наслаждением. Какаши не вздрогнул. Он не дал себе этого. Но что-то внутри стянулось в тугой узел. Это не было болью. Это было — осквернением. — Сегодня… я не буду спешить, — выдохнул Идзанэ. — Сегодня я сниму с тебя не только одежду. Я сниму с тебя то, за что ты держался всю жизнь. Какаши открыл правый глаз. Не чтобы увидеть его — а чтобы встретиться взглядом. Он знал: его лицо — в крови, в слюне, в лепестках. Он не герой. Не ниндзя. Не командир. Он — жертва. Но в этом взгляде было не «прощай». В этом взгляде было: «ты умрёшь, ублюдок. Даже если я не доживу до утра — ты умрёшь со мной.» — Сегодня я не тороплюсь, — сказал Идзанэ, и его голос звучал… почти трепетно. Почти как у влюблённого. Почти — если бы в нём не пряталась бездна. — Сегодня ты — подарок. Какаши не ответил. Он больше не тратил дыхание на пустое. Только цепь слегка звякнула, когда он напряг запястья — инстинктивно, зная, что смысла нет. Просто чтобы напомнить себе: мышцы ещё живы. Тело ещё здесь. Он ещё не исчез. Идзанэ наклонился ближе. Очень близко. Настолько, что Какаши почувствовал, как его дыхание касается кожи. Не разгорячённое. Не торопливое. Спокойное, собранное… пугающе сосредоточенное. Он медленно опустился на колени — не перед пленником, а перед созерцаемым объектом. Руки сдвинулись к ткани. Не резким рывком — а бережно. Тонко. Как будто разворачивал не человека, а реликвию. — Знаешь, Какаши, я прокручивал это в голове столько раз, что уже сбился со счёта, — прошипел он, голос сорвался на хрип. — Как ты заходишь в душ после тренировки. Молча. Без оглядки. Как срываешь с себя эту чёртову форму, будто сбрасываешь кожу. Как поворачиваешься спиной, весь открытый, уязвимый. Даже не подозревая, что я рядом. Что я смотрю. Я не просто наблюдал — я пожирал тебя глазами. Каждое твоё движение, каждый жест… Ты даже не знал, как сильно я вгрызался взглядом в твою спину, как считал родинки, как запоминал изгибы, жилы, линии вдоль позвоночника. Ты не чувствовал, а я помнил. Всё. Каждую чёртову деталь. До боли. До судорог. Он провёл рукой по позвоночнику, медленно, со скользкой, приторной нежностью. Ладонь будто нарочно давила в каждую точку, будто вживлялась в кожу, оставляя за собой мерзкий след — как слизь улитки, только горячая. Какаши не шелохнулся. Не позволил. Только глаза потемнели, как в жару, когда реальность дрожит от жара. Внутри всё кричало — в ярости, в отвращении, в ненависти. — Ты не представляешь, каково это — жрать глазами твою спину, зная, что никто не смеет к тебе даже приблизиться. Все дрожат. Все поклоняются. Уважаемый Копирующий Нинзя. Недосягаемый. А я не хотел быть ниже. Я хотел быть ближе. Хотел вонзиться в твой страх, в твой контроль, вырвать его с корнем. Я хотел знать, как ты звучишь, когда теряешься. Как ты дрожишь. Как ты… живой, наконец. Он наклонился ниже, слишком близко, так, что дыхание уже не обжигало — оно липло, как пар в душной комнате. Губы коснулись плеча — влажно, хищно. Не по-человечески. Как будто он облизывал собственную фантазию, наконец ставшую реальностью. Какаши зажмурился. Не от боли — нет, он привык к боли. А от чего-то хуже — от ощущения грязи, от которого хотелось вывернуться из собственного тела. Грудь застыла, как лёд, а мышцы под кожей пульсировали, как под кожей животного перед забоем. Он не издал ни звука — и это было всё, что он мог себе позволить. — Такой тёплый, Какаши… Даже сейчас. Даже здесь, когда ты ничего не можешь. — Голос Идзанэ был хриплым, срывающимся, почти судорожным. Не от слабости. От ненасытной жадности. Он облизнул кровь на его плече, как в бреду. — Я думал, что когда доберусь до тебя — убью сразу. Но… не могу. Не хочу. Мне нужно… больше. Какаши стиснул зубы. Внутри всё сжималось в тугой, горящий узел. Он рвётся — но ещё держится. — Ты думаешь, что сломался, но я вижу — нет. Глубже. Внутри ты ещё сражаешься. И это… это возбуждает. — Его пальцы снова пошли вниз. Ниже, по животу, к шрамам, к ранам. — Скоро ты перестанешь. Но в этот миг… Какаши заговорил. Хрипло. Низко. Еле слышно. — Ты ошибаешься. Пауза. — Ты… не достоин… даже моей ненависти, — выдохнул Какаши, с трудом, сдержанно, сквозь стиснутые зубы. Идзанэ замер — как будто не поверил. Не от страха. От восторженного шока. Зрачки сузились, а губы растянулись в перекошенной, почти благоговейной улыбке. — Вот он… Вот ты. Ты живой, — прошептал он, будто молитву. — Чёрт возьми, Какаши… ты горишь. Даже сейчас. Особенно сейчас. Он поднялся на ноги, не отводя взгляда, и медленно обошёл его, как хищник, дразнящий жертву, у которой ещё хватает духу рычать. — Это возбуждает. До дрожи. Твоя дерзость, твоя сила — в этот момент, когда ты полностью в моей власти. Ты думаешь, что этим унизил меня? Нет. Ты дал мне разрешение. Он резко подошёл ближе, схватил Какаши за подбородок, заставляя поднять взгляд. — Я подожду, — прошипел он. — Подожду, пока ты начнёшь просить, чтобы я остановился. И тогда я только начну. Он медленно провёл пальцем по его щеке, как по стеклу, и склонился к уху. — Ты думаешь, ты отвращаешь меня? Ошибаешься. Ты сводишь меня с ума. Именно таким я и хотел тебя — грязным, сломанным, но всё ещё слишком гордым, чтобы упасть на колени. Он ушёл. А Какаши рухнул. Без звука. Без вздоха. Как обугленный каркас. Но внутри — в самом центре — пульсировала мысль: «Если выживу — я сожгу его заживо.»

***

Он чувствовал, как в подземелье становится теплее. Не потому что зажгли факелы. А потому что Идзанэ вошёл с жаром — своим собственным, хищным, настойчивым. Воздух потяжелел. Стал вязким, как патока, как пот на коже после долгой пытки. Было ясно: он пришёл не за криками. Не за болью. Он пришёл за властью. Полной. Последней. — Знаешь, — голос был тихий, тягучий, беззлобный. Почти… тёплый. — Я всегда считал, что одежда — не защита. А иллюзия. И особенно на тебе. Она всегда мешала мне видеть настоящего Какаши. Он приблизился. Ткань плаща шуршала, как листья по телу умирающего. Медленно. Не спеша. Он опустился на колени рядом, и Какаши ощутил, как тяжесть чужого взгляда прожигает кожу, будто уже касаясь, хотя руки ещё не коснулись. — Ты не знаешь, как это… видеть тебя, видеть каждый день — и не трогать. — Он говорил мягко, почти ласково, будто исповедуясь. — Я не просто хотел тебя. Я хотел разобрать тебя по кусочкам, как музыку. Медленно. Нотами. Пока ты не останешься нагим не только телом, но и внутри. Он потянулся к застёжке на груди. И не дёрнул — а отстегнул. Щелчок. Один. Как выстрел. Как начало ритуала. — Я не сорву с тебя форму. Я сниму её, как художник снимает покров с мрамора. Почтительно. Чтобы запомнить. Навсегда. Следующий ремешок — у шеи. Медленно, как будто пальцы касаются алтаря. Ткань ослабла. Он раскрыл воротник и раздвинул полы плаща, как будто читал священную книгу. Какаши почти не дышал. Нет — дышал. Но дыхание превращалось в удушье. Каждое прикосновение — нежное. Но именно от этого было хуже. — Я хочу, чтобы ты чувствовал это. Не боль. А… беспомощность. Но красивую. Почти возвышенную. — Пальцы коснулись плеча. — Ты даже в этом — великолепен. Идзанэ скользил ладонями вниз. Не быстро. Как бы запоминая текстуру, как будто впитывал форму тела под тканью. Какаши чувствовал, как на плечи ложится воздух. Оголяется грудь. Ему не было стыдно. Было — мерзко. Потому что этот процесс не был насилием. Он был поклонением, извращённым и уродливым, но таким… интимным, что от этого кожа сводило судорогой. — Ты дрожишь, — прошептал Идзанэ. — Не от страха. От ненависти. И это — прекрасно. Он стянул верхнюю часть формы, как снимают кожу со змеиной линьки. Медленно. Почти с любовью. Какаши не сопротивлялся. Он не мог. Он только сжимал зубы и не смотрел, весь этот цирк длился уже пару дней. Вчера его умыли и приодели и вот сегодня это ублюдок раздевал его, получая от этого удовольствие. Какаши не хотел это видеть, но Идзанэ этого хотел. — Смотри, — прошипел он, приподнимая его лицо за подбородок. — Смотри, как я… разворачиваю тебя. Не как тело. Как желание. Брюки он тронул не сразу. Прежде — поводил пальцем по ребру. По шраму. По старому ожогу. Касался, как будто гладил свои сокровища. Какаши чувствовал, как каждая часть его тела становится предметом созерцания, как картина, выставленная напоказ, раздетая под светом прожектора. Идзанэ дышал чаще. Почти судорожно. Но движения были сдержанны. Влажные пальцы коснулись ремня. Отстегнули. Потом — ткань на бёдрах. Тяжело. Медленно. Он не спешил. — Я не хочу спешить, — повторил он, глядя на него. — Потому что это — праздник. День, когда ты перестаёшь быть иконой. И становишься моим. Одежда падала на пол. Тихо. Сложенно. Почти как влюблённые руки оставляют цветы у могилы. И Какаши остался — обнажённым. Не только телом. Он чувствовал, как что-то отрывается от него. Не честь. Не гордость. Он успел сжечь это раньше. Это была — последняя искра свободы, которую срывают с тебя, глядя в глаза, медленно, ласково, нежно. И это — было самое страшное. Он знал. Он чувствовал. Тело было чище, чем вчера — кожу не разъедала кровь, слюна не липла к губам. Раны затянулись. Не до конца, но достаточно, чтобы дышать полной грудью. Чтобы видеть ясно. Чтобы мыслить. И — чтобы ненавидеть снова. Идзанэ это сделал нарочно. Его люди. Их чакра. Их умелые пальцы, вытягивающие яды, переламывающие боль, заставляющие жертву выживать, как будто в этом был дар, а не проклятие. Какаши сидел. Обнажённый. Опрокинутый на колени, руки откинуты назад, сжаты в стальных кандалах, которые вгрызались в кожу с такой страстью, будто были голодны сами. Ноги — тоже скованы. Спина прямая, но только потому, что его гордость не позволяла иначе. Он ждал. Он рассчитывал. Каждый вдох. Каждую мышцу. Прислушивался — не к голосам, нет. К собственным резервам. К остаткам чакры. Она была. Глубоко. Внутри. Как уголёк. Её хватило бы на рывок. На прыжок. На удар. Но не на победу. И он это знал. И Идзанэ это знал тоже. Он появился, как всегда — бесшумно. Словно воздух сгустился в одном месте и стал плотнее, тяжелей, отравленней. Сел напротив. На низкий каменный выступ, как на трон. Раскинул руки на коленях. Смотрел. Неотрывно. Почти лениво. — Ты сегодня особенно прекрасен, — выдохнул он. — Видишь? Я тебя не обманул. Я дал тебе день. Целый. Чтобы дышать. Чтобы чувствовать. Чтобы быть живым. Какаши поднял взгляд. Медленно. Как хищник, раненый, но не побеждённый. Лев, которому сломали лапы, но не сорвали клыки. — Смотришь на меня, как будто можешь меня убить, — усмехнулся Идзанэ. — Это возбуждает. Он наклонился чуть вперёд. Подобрал прядь серебристых волос, упавшую Какаши на лицо, и убрал её за ухо — как любовник. Как бредящий одержимый. — Но ты не можешь. Эти кандалы… — он склонился к одному из запястий, провёл пальцем по вырезу металла. — Сделаны по твоим параметрам. Я изучал тебя годами. Твои чакра-импульсы. Пороги боли. Даже, — он усмехнулся, — ритмы сна. Какаши не отвёл взгляда. Внутри него всё кипело — не от унижения, не от боли. А от одного желания: вырвать ему глотку. Зубами. Лбом. Чем угодно. — Ты хочешь меня убить. Это прекрасно. — Голос стал ниже, плотнее. — Потому что это означает: ты всё ещё мой. Я в тебе. В каждом импульсе ярости. В каждом планируемом побеге. Даже в мысли о смерти — я впереди тебя. Он наклонился. Прижался лбом к его лбу. Кожа об кожу. Липкая. Слишком тёплая. Чужая. — Ты не понимаешь, Какаши, — прошептал он, почти нежно. — Когда ты, наконец, сломаешься — это будет не победа. Это будет сближение. Союз. Я жду не подчинения. Я жду… принадлежности. Какаши сжал кулаки — в кандалах, до крови. Он ощущал, как чакра в нём отзывается на ярость. Как свербит в пальцах. В позвоночнике. Он был ближе, чем когда-либо, к взрыву. К разрыву цепей. Но… Идзанэ провёл пальцем вдоль его груди. Медленно. Словно проверяя — сколько ещё боли, сколько тепла, сколько жизни. — Ты будешь моим. Ты уже мой. Но я не возьму тебя сегодня. — Голос сорвался. — Сегодня… я хочу смотреть. Смотреть, как ты хочешь меня убить — и не можешь. Он встал. Резко. И направился к двери, не оборачиваясь. — Завтра, может быть, я разрешу тебе прикоснуться ко мне. Кончиком пальца. Или губами. Пауза. — Или я раздавлю тебя, как раньше. Посмотрим, кто ты завтра. А пока — горишь. И он исчез. А Какаши остался. Обнажённый. Связанный. С яростью в горле и огнём под кожей, которого уже не остановить. Он вернулся спустя, казалось, час… а может, минуту. Время в этом каменном склепе текло не вперёд — а гнило. Какаши всё ещё сидел — обнажённый, закованный, но внимание его не дрейфовало. Он ждал. Как волк, окружённый ловчими псами, не двигаясь, но наблюдая. Каждый мускул в теле был туго натянут, каждая мысль — сосредоточена на одном: пережить и выждать. Идзанэ держал в руках что-то. Маленькое. Круглое. Тёмное. — Я подумал, — начал он, не глядя в глаза, — что слишком много тишины сегодня. А ведь ты можешь закричать, не так ли? Он приблизился. Медленно, с наслаждением. В пальцах — кляп с мячом. Чёрный, гладкий, глянцевый, с ремнями, свисающими по бокам. Как деталь пытки, вытянутая из архива садиста. — Видел, как ты сегодня дышишь. Чисто. Глубоко. Ну, это… неправильно, — голос его стал липким. — Ты должен захлёбываться, Какаши. Он встал на колени, напротив, между его скованными ногами. И взял его лицо в ладони, крепко, резко, как будто хотел вырвать челюсть и удержать её открытой. — Открой рот, — спокойно сказал Идзанэ. — Или я сломаю тебе нос. А потом всё равно открою. Какаши не подчинился. Он не мог. Он не хотел. И тогда Идзанэ вдавил пальцы под скулы, больно, быстро, вдавливая челюсть вниз. Рот открылся с хрипом, не по воле — по рефлексу. — Умница, — выдохнул он и вставил мяч в рот, резко, с силой, как будто вбивал символ молчания внутрь него. Какаши закашлялся, но мяч вошёл плотно, прижав язык, растянув губы до боли. Слюна выступила почти сразу. Рот не мог сомкнуться. Челюсть напрягалась в попытке сопротивления, но ремни уже затягивались — жестко, туго, без пощады. За затылком — щелчок пряжки. Затем второй. Идзанэ сделал это профессионально, с точной выверенной последовательностью. Будто делал это не первый раз. Будто тренировался. На нём. Какаши дышал только носом, тяжело, рвано. Губы натянуты. Язык бессилен. Речь — уничтожена. Но глаза… Глаза горели. Идзанэ это увидел. Улыбнулся. — Так красиво, — прошептал он. — Так идеально сломано, но ещё не раздавлено. Ты думаешь, что это — унижение? Нет, Какаши. Это — прелюдия. Я хочу, чтобы ты запомнил это. Каждый вкус. Каждое движение мячика в твоём рту. Как будто я заставляю тебя молчать о себе самом. Он склонился ближе. Прикоснулся губами к щеке. Не поцелуй. Метка. Метка насилия. — А теперь… — его голос стал ниже, почти вкрадчивым, как у любовника перед началом акта, — теперь ты — тише. И я могу, наконец, наслаждаться видом. Без твоих пустых слов. Он откинулся назад. Присел на корточки и долго смотрел. Смотрел, как Какаши сдерживает рвотный рефлекс, как капли слюны падают на грудь, как каждая мышца лица выдает ненависть, ярость, стыд, но не слом. — Вот и началось, — прошептал Идзанэ. — Вот с этого момента — ты мой. Он не сразу понял, что происходит. Сначала — просто холод во внутренней стороне бедра, как ледяной палец, прикасающийся к самому интимному. Потом — укол. Быстрый. Почти незаметный. Но не для него. Нет. Какаши почувствовал всё — иглу, прокалывающую кожу, и как вместе с жидкостью под ней начинает шевелиться жар. Он зашипел — не ртом, конечно. Он не мог. Кляп сжимал челюсть, язык был отнят, слюна текла. Но в теле — всё напряглось. — Тсс, — раздался голос Идзанэ. — Это… безопасно. Не умрёшь. Не сейчас. Он держал шприц на виду, как ритуальный нож. Прозрачный цилиндр, в котором ещё оставалась капля. Ядовито-розовая. Как кровь, разведённая ядом. — Я готовил это для тебя давно, — выдохнул он. — Смешал чакроактивный стимулятор с усилителем сенсорных рецепторов. Добавил немного аромата возбуждающих феромонов. Ты почувствуешь… всё. Какаши не хотел чувствовать. Ни кожу. Ни дыхание. Ни прикосновения. Ни себя. Но тело — предавало. Сначала — лёгкое покалывание внизу живота. Едва заметное, как после лихорадки. Потом — жар. Медленный, тягучий, поднимающийся из паха вверх по позвоночнику, растекающийся по груди, по шее, по щекам. Сердце билось тише, но быстрее. Он чувствовал это. Пульсация. В висках. В запястьях. В паху. — Идеально, — сказал Идзанэ. — Ты горишь. Я вижу, как ты сжимаешься изнутри. Как борешься. Но тело… уже выбрало. Он скользнул ладонью по внутренней стороне бедра, нежно, будто проверяя результат. Какаши вздрогнул. Это было мгновенно. Нервный спазм. Мышечный тик. Ответ, которого он не хотел. Но он был. Стыд. Отвращение. И дрожь. Он чувствовал, как кожа становится слишком чувствительной, как каждый вдох обжигает, как кляп мешает не говорить — а выть, выть от ужаса: «что со мной?» — Не бойся, — Идзанэ наклонился к уху. Его дыхание было липким, как пар над ядом. — Это… естественно. Ты — мужчина. Ты живой. Ты не виноват. Виновата только химия. Какаши хотел вырваться. Хотел впиться зубами в плоть этого изверга. Но не мог. Только смотрел — и его глаза были полны ненависти. Чистой. Ледяной. Беспощадной. — Ты думаешь, что я не знаю, как ты будешь себя ненавидеть потом? — прошептал Идзанэ. — Именно поэтому я и сделал это. Потому что власть — не в том, чтобы причинить боль. А в том, чтобы ты сам стал себе пыткой. Он отступил. Сел. Смотрел. А тело Какаши пульсировало. Дрожало. Горело. Проклятое, предательское тело. Слишком живое. Слишком чувствительное. Слишком униженное. Он пытался не смотреть. Не опускать глаз. Не признавать, что что-то происходит. Но препарат был безжалостен. Он разжигал изнутри, медленно, методично, словно огонь, пущенный по сухой траве — без пепла, но с жаром. Тело вибрировало. Не извне — внутри. Словно кожа стала тоньше, словно мышцы вздрагивали под каждой порой, словно кровь била в венах с избыточным давлением, выступая, набухая, выпирая из-под кожи, как подземные черви. Он чувствовал, как пульс становится неравномерным. Как под рёбрами всё сжимается, но ниже — наоборот: разбухает, растекается, раскаляется. И он посмотрел вниз. Это был ошибочный шаг. Единственный взгляд — и грудь сжалась в ледяном отвращении. Его пах пульсировал. Явно. Ярко. Бессовестно. Как будто чужая рука сжала его изнутри и не отпускала. Вены — отчётливые, толстые, тёмные — выступили, как рельеф, как карта проклятия. Они шли по бедру, к паху, набухали, бились в такт его унижению. Всё выглядело… живым, слишком живым, слишком наглядным, слишком физиологичным, чтобы можно было отвернуться. А он хотел. Чёрт возьми, хотел не видеть. Не знать. Не признавать, что его тело — возбуждено. Не потому что он хотел. А потому что химия победила волю. Слюна капала с губ. Ремни кляпа натирали щёки. А взгляд — оставался прикованным вниз, словно разум не мог поверить в то, что видит. «Это не я. Это не я. Это не моё.» — Красиво, не правда ли? — раздался тихий голос откуда-то сбоку. Тепло. Почти нежно. Почти… с гордостью. — Ты ведь теперь сам чувствуешь, как кровь стучит в каждой точке. Как плоть поёт. Я хотел этого. Чтобы ты увидел. Он не ответил. Он не мог. Но внутри что-то рвало его на куски. Ужас — не от боли. Стыд — не от слабости. А от беззащитной ясности, с которой он осознавал: тело стало ареной чужого желания. И больше — не его. Идзанэ молчал. Но в его глазах пылала та же безумная тишина, как у человека, который смотрит на шедевр, и не хочет отвлекаться даже на вдох. Он вытянул руки в стороны. Ладони — открытые, спокойные. И в тот же миг из его чакры вспыхнули тени — две, как зеркальные отблески. Теневые клоны. Мгновенно. Бесшумно. Почти без ауры. Какаши почувствовал их раньше, чем увидел. Пространство напряглось. Воздух стал плотнее. Тело — свело. Клоны подошли синхронно, с разных сторон. Один — к плечу. Второй — к бёдрам. Пальцы коснулись кожи. И в тот же миг Какаши вздрогнул. Сильно. Резко. Судорога пробежала от шеи до пяток, будто ток пустили по оголенным нервам. Из горла вырвался стон — хриплый, глухой, не потому что хотел… потому что тело не выдерживало больше. Напряжение было запредельным. Препарат жёг изнутри, чакра срывалась в пустоту, а прикосновение — даже чужих рук — стало взрывом ощущений. Он попытался рвануться. Бросить тело в сторону. Хоть как-то. Хоть чуть-чуть. Но они держали крепко. Спокойно. Как инструменты. Не жестоко — но уверенно, с тем спокойствием, которое хуже боли. — Успокойся, — голос Идзанэ был тих, как шелест бумаги. — Это не насилие. Это… установка. Клоны подняли его. Целиком. Как хрупкую конструкцию. Обнажённое, дрожащее тело, в котором пульсировала разорванная воля и предательская физиология. Какаши боролся. Каждый мускул, каждая жилка — против. Он вырывался, напрягался, цеплялся остатками сознания за любые отблески контроля. Бесполезно. Они уложили его на каменный стол. Холодный. Сырой. Низкий. Как жертвенный алтарь. Шея ударилась о грань, но клоны подправили положение. Уложили. Развернули. Распластали. Один из них — молча — потянулся к цепям. К массивным металлическим звеньям, заранее закреплённым по краям плиты. Щелчок. Один. Ремень перехватил левое запястье. Щелчок. Второй. Правая рука вытянута в сторону, ладонью вверх. Ноги — врозь. Тяжёлые браслеты с хрустом сомкнулись на лодыжках. Какаши теперь был распят. Голый. Обездвиженный. Под наркотиком. Каждое движение — вызывало пульсацию в паху, болезненное трение кожи о холод. Каждое дыхание — растягивало рёбра. Каждая мысль — билась о кляп. Он не был сломлен. Но он был раздёрнут. И Идзанэ смотрел. Не как палач. Не как воин. А как… бог, созерцающий идола, которого сам и разрушит. — Посмотри на себя, — сказал он наконец. — Ты прекрасен в этом положении, Какаши. Не потому что я подчинил тебя. А потому что ты — всё ещё сражаешься. И это делает тебя… самым живым существом, которое я когда-либо видел. Он подошёл ближе. Коснулся ремня на его запястье. Провёл пальцем вдоль кости. Какаши не издал ни звука. Но в глазах его стояло одно: «Я тебя убью. Когда-нибудь — я тебя убью.» Идзанэ улыбнулся. — Я подожду. Тишина стала другой. Не глухой. Не предвестником. Принятием. Как перед смертью. Как перед вспышкой боли, которую больше не остановить. тянущаяся к самому нутру. Прикосновения Идзанэ больше не были хладнокровными, не были инструментом контроля — в них прорвалось что-то животное, неистовое, как у голодного зверя, впервые вдохнувшего запах крови. Пальцы скользнули чуть ниже, намеренно, медленно, с наслаждением. И в этот миг он понял: тот не просто собирался взять его. Он собирался высечь из него последнюю искру воли. Жажда в его взгляде — это было не вожделение. Это было хуже. Это было поклонение. Грязное, безумное, вывернутое наизнанку. Как если бы Какаши был святыней, которую нужно не любить — а осквернить. Он чувствовал это каждой клеткой: Идзанэ хотел его не как мужчину. Он хотел уничтожить в нём человека. Сломать до последнего стона. Оскалиться и выдохнуть: «Теперь ты — мой.» Идзанэ наклонился — медленно, будто не к человеку, а к алтарю, на котором собирался совершить жертвоприношение. В его взгляде не было ни спешки, ни жалости. Только одержимость. Ядовитая, застарелая, разъедающая всё вокруг. Он двигался, как будто молился, но его молитва была плотской. Извращённой. Сакрально грязной. Какаши закрыл глаза. Не потому что боялся. Он прошёл через ад, видел вещи, от которых бы тошнило даже палача. Но это — было другое. Он закрыл глаза не от страха. А от бессилия. От отчаянного желания не чувствовать. Но тело… предало. Снова. Как предатель, открывший врата изнутри. Он ощущал каждую мелочь: — как ладони Идзанэ раздвинули ему бёдра сильне, с нажимом, жёстко, словно разрывая границы; — как прохладные пальцы вонзились в кожу, вжимая его в стол, оставляя следы, которые не сойдут даже завтра; — как дыхание стало горячее, тяжёлое, влажное — ниже живота, между ног, там, где не должно было быть никого; — как губы коснулись внутренней стороны бедра — небрежно, почти с насмешкой, и в этом прикосновении было больше власти, чем в любом ударе. Мышцы на бёдрах свелись от напряжения, будто организм пытался спастись, сжаться, вырваться. Но было поздно. Идзанэ знал, что делает. И он наслаждался этим. Медленно. Методично. С унизительной точностью. Язык коснулся кожи — влажный, жаркий, скользящий. Прошёлся выше. Снова. И снова. И Какаши не мог не чувствовать. Проклятье. Каждое прикосновение било током по позвоночнику, отзываясь мерзким, вонзающимся пульсом ниже пояса. Он не хотел этого. Он ненавидел это. И всё же… Тело отзывалось. Предательски. Мерзко. Честно. Это было не просто насилие. Это было вторжение. Осквернение до предела. Как будто Идзанэ выцарапывал из него всё человеческое — слизывая, вгрызаясь, оставляя после себя только покорность и ярость. Слишком чувственно, чтобы быть просто унижением. Слишком холодно, чтобы называть это сексом. Это было как если бы его поглощали. Как если бы он становился ничем. И это ничто — начинало дышать. Он не стонал. Но цепи дрожали, потому что его руки пытались вырваться. Инстинкт. Рефлекс. Отвращение. Тело дрожало. Не от блаженства. А от того, что внутри него всё кричало: «Это не твоё. Это не для него. Это не про тебя.» И всё равно — это происходило. Медленно. Выверенно. Жестоко. Как будто Идзанэ не просто лизал — вырезал его волю, слой за слоем, языком, словно лезвием. Он не торопился. Он наслаждался, будто поджаривал его на медленном огне, глядя, как тело дёргается, как бёдра всё равно чуть подаются навстречу, несмотря на ненависть, на отвращение, на ярость, сжимающую горло. Какаши молчал. До хруста. До слёз. Дышал, как загнанный зверь. Вцепился пальцами в свои кандалы, как в последнюю черту между «выжить» и «сломаться». А внизу — творилось грязное действие. Язык терся кругами, нажимал, срывался, возвращался — всё грубее, всё глубже. Губы втягивали чувствительную плоть, обсасывали, вылизывали, как будто это не человек — еда, поданная на коленях. Слюна текла. Звуки были липкими. Влажными. Честными. Это было не ласка. Это было владение. Изнасилование языком. Идзанэ трахал его ртом так, что всё внутри стучало: нет, нет, нет, нет — да… Какаши пытался держаться. Но тело вскипело. Пульсация стала невыносимой. Мышцы свело, дрожь пошла от поясницы. Он сорвался. Кончал резко, с хрипом, будто из него вырвали душу вместе с этим — на язык врагу, в глотку ублюдку, который не остановился. Он доел его до конца. Дососал. Доглотал. И только потом — медленно откинулся назад, вытер рот тыльной стороной ладони, как после сытного обеда. Тишина накрыла, как гробовая крышка. Какаши не сразу понял, что всё закончилось. Судороги в животе. Слабость в ногах. Горечь на языке. Воздух будто впервые вернулся в лёгкие. Он знал, что это было. Знал, что теперь — никогда не будет прежним. А Идзанэ просто смотрел. Спокойно. С насмешкой. С такой довольной, грязной уверенностью, будто только что забрал себе весь его сраный мир. — Ты чувствуешь? — прошептал он, и голос его был почти дрожащим. — Это… прикосновение к святому. Ты — моя вера, Какаши. И ты не можешь ничего с этим поделать. Он ушёл. Не сказав больше ни слова. Не закрыв за собой дверь. А Какаши остался. Раздёрнутый. Связанный. Живой. И — охваченный огнём такой тишины, в которой кричала только одна мысль: «Когда я выберусь — я сожгу этот мир вместе с ним.» Минуты три — может, пять — не было ничего, кроме тишины и запаха спермы в воздухе. Какаши не двигался. Пот стекал по вискам, грудь всё ещё поднималась рывками. Он старался не думать, не осознавать, не жить. Но дверь снова отворилась. Медленно. Спокойно. С каким-то почти ленивым, расслабленным звуком. Идзанэ вернулся. На этот раз он закрыл её плотно. Раз — щелчок замка. Два — скрежет нижней защёлки. Три — ключ, повернувшийся с жирным звуком металла по металлу. Никто не войдёт. И уж точно — никто не выйдет. Он обернулся. И посмотрел. Долго. Глазами, в которых не осталось ничего человеческого — только вожделение, замешанное на контроле, власти, собственничестве. Он не подходил сразу. Нет. Он хотел насладиться. Зрелищем. Какаши был распят на кушетке: цепи на запястьях, на лодыжках, зафиксированная шея. Грудь вздымается. Руки напряжены. Он выглядел… идеально. Сломанным. Потным. Загнанным. Возбуждённым. — Смотри на себя, — прохрипел Идзанэ, медленно стягивая верхнюю одежду. — Как красиво действует состав… Ты думаешь, я просто буду тебя трахать? Он подошёл ближе. Скользнул пальцами по его животу. Медленно. Почти нежно. Но нежность была ложью. Как игла с ядом под шелковым покрывалом. — Тебе вкололи препарат. Особый. Не даёт телу забывать прикосновения. Умножает реакцию. Делает из каждого сантиметра кожи эрогенную зону. Он усмехнулся, глядя вниз. — А самое прекрасное… Он делает так, что твой член подчиняется не тебе, а мне. Какаши сжал зубы. Но он чувствовал это. Сраное, мерзкое «восстание». Как плоть снова наливалась кровью, напрягалась, поднималась — готова к бою, к новой пытке. Хотя в мозгу всё кричало: нет, нет, нет! — Ты ещё хочешь сопротивляться? — Идзанэ нагнулся, провёл языком по ключице, оставляя влажный след. — А тело уже хочет меня. Опять. Он встал в полный рост. Снял всё до последней вещи. Стоял перед ним — голый, уверенный, как скотник, глядящий на приручённого зверя. — Не волнуйся. Я не тороплюсь. Я хочу, чтобы ты почувствовал, как оно сходит с ума. Твоя плоть… твоя слабость… твоя покорность. Он обхватил рукой возбуждённый член Какаши и сжал. Крепко. Точно. Уверенно. Какаши дёрнулся — не от боли. От отклика. Проклятого. Предательского. Тело вздрогнуло, как будто это был самый желанный контакт. — Смотри, — прошипел Идзанэ, — ты снова готов. И это не ты. Это я. Он ждал. Долго. Смотрел, как Какаши тяжело дышит, как мышцы дрожат от напряжения, как тело снова натянуто на грани возможностей, как плоть снова предаёт. Идзанэ не просто возбуждён — он потерян в этом, как одержимый. В глазах — безумие. Желание, доведённое до фанатизма. Не похоть — вера. — Я хочу почувствовать тебя внутри себя, — выдохнул он, с придушенным, срывающимся голосом. — До конца. До дна. До боли. Он провёл рукой по своему телу, потом — по бедру Какаши, легко, будто касался жертвенника. — Ты не понимаешь, как это сводит с ума… — продолжал он, уже почти шепча. — Я хочу, чтобы ты разорвал меня изнутри. Хочу тебя. В себе. Глубоко. Грязно. Он рывком перекинул ногу через бедра Какаши, оседая практически на корточки, опускаясь над ним с невыносимо близкой плотностью. Горячее дыхание обожгло грудь. Их тела соприкасались. Слизь и пот смешивались. Идзанэ дрожал. Он трепетал, как будто в агонии. Какаши зажмурился. Отвращение подступало волной — тёмной, вонючей, липкой. Он пытался отвернуться, но затылок зажат. Пытался вырвать, выплюнуть, закричать, но… Кляп не давал. Мячь во рту мокрый от слюны, пропитанный стонами, которые он так и не смог издать. И всё, что он мог — захлебнуться в молчаливом крике. А Идзанэ в это время шептал, шептал, шептал: — Ты мой. Плоть твоя — мой храм. Я возьму тебя в себя. Разорву себя тобой. Хочу, чтобы ты жил во мне, чтобы ты заполнял меня, как я тебя. Он провёл пальцами по животу, ниже… Медленно, в своей дикости — торжественно. Какаши хотелось умереть. Просто исчезнуть, обрушиться внутрь себя, испариться. Но тело — снова не слушалось. Боль, жар, омерзение — всё было рядом. Слишком близко. Слишком реально. — Смотри, как ты стоишь… — Идзанэ провёл рукой вниз, сжимающе, сильно. — Препарат работает. Ты снова твёрдый. Он усмехнулся, языком слизнув слюну с подбородка Какаши. — И это всё для меня. Твоя плоть… твоя сила… твоя суть. Всё теперь — во мне. А Какаши просто хотел перестать быть. Чтобы кожа лопнула. Чтобы память исчезла. Чтобы всё, что будет дальше — случилось не с ним. Он готовился. Идзанэ был уже на нем долгое время, горячий, тяжёлый, нависающий как грех, как пытка, как безысходность. Какаши захлёбывался в себе. Слюна стекала по шее. В глазах — мутная пелена. Он не знал, как орать — кляп впивался в челюсть, язык отек, грудь ходила ходуном. Всё внутри кричало — но наружу не выходило ничего. И тут… Грохот. Стены задрожали. Сквозь бетон и воздух, сквозь пульс в висках ворвался гул — как если бы сам ад открылся рядом. И следующий звук был… Голос. Разрывающий, рвущий, неуместный, как яркий свет в камере пыточной: — ШАНАРООООО!!! Какаши вздрогнул. Нет. Замер. Тело будто парализовало не от боли — от… узнавания. Этот крик он узнал бы даже в аду. Он был вплетён в его память, в кость, в саму ткань его жизни. Сакура. Идзанэ на нем тоже замер. Как хищник, почуявший не просто опасность — силу, способную уничтожить. Пол — взорвался. Глыбы стены разлетелись, ударной волной снесло лампы, мебель, пыль и части потолка. В облаке дыма, в расколотом проёме стояла она. Пыль ещё не осела, когда она ворвалась в помещение — словно сама ярость, воплощённая в женской фигуре. ЛОТОС. Белая маска с розовым лепестком сбоку — была сдёрнута почти сразу. Под ней — лицо, в котором не осталось ни тени девочки, которой когда-то была Сакура Харуно. Только сталь. Только убийство. Лотос. Сакура Харуно. Живая. Бешеная. С перекошенным от ярости лицом и кровавыми кулаками. Её глаза — видели всё. Каждую деталь. Каждое движение. Как на нём сидел этот мерзкий ублюдок. Как Какаши был связан. Как его рот был забит кляпом, а из глаз лезло всё, что только могло лезть, кроме одного — надежды. — УБЬЮ, — прошипела она. И это было не угроза. Это было приговором. Идзанэ обернулся, но слишком поздно. Первый удар — в висок. Кулак с силой, способной пробить бетон. Хруст. Мясо. Он отлетел, как кукла, врезался в стену, и уже не понимал, где он и кто он. Какаши с шумом вдохнул — воздух прорвался сквозь кляп, сквозь слёзы, сквозь шок. Второй удар — в грудную клетку, пока он ещё не упал. Внутрь. С хрустом. С хрипом. С кровью изо рта. — Тварь, — выдохнула Сакура, подходя ближе, — я тебе ноги по суставам вырву. Ты вообще понял, кого ты тронул?.. Идзанэ хрипел. Еле держался. Руки дрожали. Он хотел отползти — не смог. ЛОТОС нависла над ним, схватила за волосы, дёрнула вверх, приподняв его лицо: — Ты почувствовал, да? Его страх? Его тело? Думал, победил? Третий удар — под подбородок. Мощный. Вертикальный. Челюсть хрустнула. Слетела. Он обмяк. Всё. Он больше не чувствовал. Сакура развернулась к Какаши, в два шага подошла, разорвала кляп, вытащила кожаный мяч, от которого у него уже сводило челюсть. — Капитан, — прошептала она, дрожащим голосом. — Капитан, я с вами… Я… я опоздала… Её руки — нежно, но дрожащие — убирали слюну с его лица, трогали щёку, проверяли пульс. В её глазах — боль, бешенство, и… слёзы. Тихие, неслышные. Она опустила голову к его лбу. Просто прижалась. На пару секунд — просто была рядом. — Лотос, на связи, — прохрипела она в гарнитуру. — Цель нейтрализована. Капитан жив. Повторяю: Капитан жив. — Призрак, срочно. Ты нужна. И в этот момент… Какаши, бледный, в поту, с пересохшим горлом, впервые вздохнул по-настоящему. Потому что они нашли его.