Глава 2

Я НЕ СЛАБАЯ Рассвет безжалостно ворвался в мою комнату около шести утра. С этого дня началась моя личная преисподняя, где слабость – непозволительная роскошь. Впереди ждали изнурительные и беспощадные тренировки, непосильные для семилетней девочки. Но я молча глотала слезы и упрямо выполняла все, что требовал мистер Вильсон и те незнакомые мне преподаватели, чьи лица мне еще предстояло узнать. Первым всегда появлялся мистер Вильсон. Его тренировки были ритуалом боли, неизменным и неумолимым. Сначала – бесконечный бег по огромному залу. Он располагался на четвертом этаже поместья, в крыле, лишенном уюта и жизни. Этот этаж был целиком отдан под мои тренировки, превращен в личный полигон. В зале, среди безликих тренировочных манекенов, зловеще поблескивало оружие: ножи, сюрикены, мечи, катаны, посохи, деревянные и металлические палки, кинжалы, кортики, кастеты и стилеты – арсенал моей будущей судьбы. После бега меня ждали изнурительные отжимания, казавшиеся бесконечными. В первые дни обычные , но потом к ним добавлялись чудовищные грузы, словно придавливающие к земле. Если я сдавалась, в спину обрушивался удар, острая вспышка боли, многократно превосходящая мучения от самих отжиманий. За отжиманиями следовала подтягивания с определёнными нормами, придуманными мистером Вильсоном, человеком, который, вероятно, даже не знал моего имени. Впрочем, учитывая его зарплату, мог бы и поинтересоваться. Каждый подход сопровождался болезненными ударами по спине, где уже алели свежие раны. Подтягивания нравились мне больше отжиманий, они давались легче. Их так же сопровождали различные грузы и усложнения. Скакалка испытывала мою выносливость, но это было едва ли не самое безобидное из изобретений мистера Вильсона. Редкие замечания, мимолетные укоры – вот и вся расплата. Меня это устраивало. Прыжки были моей краткой передышкой, глотком вольного ветра перед бурей. Я почти желала, чтобы время замерло, лишь бы не сталкиваться с грядущими испытаниями, гораздо более суровыми. Меня испытывали на прочность, словно сталь в горниле. В свои семь лет я отчаянно хотела зарыться лицом в подушку и разразиться безудержным плачем, но могла ли я позволить себе такую роскошь? Разумеется, нет. Затем начиналась полоса препятствий, каждый раз иная, словно капризный лабиринт, сотканный из испытаний. Главенствовал рукоход, а за ним – горизонтальная лестница, чьи перекладины, предательски скошенные, бросали вызов равновесию. Цепляясь руками, словно за ускользающую надежду, нужно было пройти по этим коварным ступеням до конца. Далее высились стенки с наклонными досками, требующие не только силы, но и ловкости, чтобы взобраться и перемахнуть через их вершину. Кульминацией кошмара служил разрушенный мост – хаотичное нагромождение кривых досок, готовых в любой момент предать и сбросить в пропасть. Аделин падала, раз за разом, ощущая, как земля безжалостно встречает ее разбитым носом и ссадинами. Кровь, яркая и горячая, струилась по лицу, но слез не было. Лишь упрямая решимость горела в глазах. Дальше зиял лаз – узкий, темный тоннель, где приходилось ползти по-пластунски, стремясь к свету в конце. И, наконец, череда препятствий, обманчиво простых на вид. Разная высота, коварные материалы – дерево, металл, скользкий пластик. Каждый шаг требовал внимания, каждый взмах ноги – расчета. Оступишься – и падение неминуемо. И тренажеры не оставались в стороне. Вторники и среды окрашивались махами ног, приседаниями, отягощенными разным весом, и восхождением по бесконечной лестнице тренажера. Эти дни, посвященные железу и поту, вносили в жизнь ощутимую, почти физическую, благодать. Аделин схватывала все на лету, и уже к концу месяца ее движения обрели отточенность механизма, работающего без сбоев. Никакой похвалы она не ждала. Эта простая истина, словно лед, сковала ее сердце еще в начале первой недели занятий. Она поняла, что одинока в этом мире, где ее успехи останутся незамеченными, а слова одобрения – несбыточной мечтой. После уроков мистера Вильсона появлялась миссис Берта – женщина лет пятидесяти, подтянутая, с безупречной осанкой и властным голосом. Её волосы почти всегда были стянуты в тугой, безукоризненный пучок. "Кошмар, – думала Аделин, – как можно с таким серьезным видом носить эту конструкцию?" Миссис Берта посвящала Аделин в тонкости этикета: учила, как надлежит пить чай, как вести себя в приличном обществе, что и как говорить, заставляла заучивать фразы, предписывая соответствующее выражение лица для каждой из них. Они изучали хитросплетения столовых приборов, постигая предназначение каждого ножа и вилки.Она вкладывала в меня правила восхождения и нисхождения по жизненной лестнице. С какой стороны ступени занимать, если рядом мужчина – ему надлежало идти первым, словно рыцарю, ограждающему от невидимой опасности. Никогда, ни при каких обстоятельствах, не протягивать руку первой – это было аксиомой. Как правильно приветствовать, как представляться – целый ритуал, полный тонкостей. Мужчина должен первым протянуть руку при знакомстве – закон, высеченный в камне. И зачем это мне, семилетней девчушке, голова которой полна радужных снов и сказок? Но я не смела прервать этот поток мудрости, лишь молча внимала. Всегда быть воплощением вежливости и приветливости. Избегать суетливых движений, не задерживать взгляд на собеседнике дольше положенного – это считалось проявлением дурного тона. Поддерживать беседу искусно, не перебивать, тщательно взвешивать каждое слово и интонацию. Все движения должны быть плавными, аккуратными, словно танец, – и еще множество мелочей, на которые в современном мире давно перестали обращать внимание. Вслед за миссис Бертой появлялась синьора Джоунс. Высокая, как кипарис, девушка лет двадцати шести с волосами цвета спелой пшеницы, собранными в дерзкий, высокий хвост. Вздернутый носик и острый подбородок придавали ее облику живость и энергию, а прямая, горделивая осанка говорила о сильном характере. Она открывала для меня мир танца, полный тонкостей и изящества, мир, предназначенный для блистательных вечеров. Изнурительные тренировки у станка, боль от постоянных растяжений… Она требовала держать спину прямой, как натянутая струна, руки - не расправлять широко, подбородок - гордо вскидывать. Учила двигаться плавно, словно течение реки, чувствовать музыку каждой клеточкой тела, слышать ее сокровенный шепот. Она сравнивала танец с полетом птицы, парящей в небесах, а танцующую - с грациозным лебедем, скользящим по зеркальной глади озера. Я обожала эти занятия. Мне легко давались танцы, и синьора Джоунс, в отличие от других, была искренне довольна моими успехами. В ней была какая-то особенная, притягательная легкость. После вихря танцев наступала череда обыденных школьных уроков, каждый из которых вели свои, непохожие друг на друга, учителя. Эти занятия были ей по душе. Особенно трепетно она относилась к физике и литературе, находя в каждой из них свою, непостижимую красоту. Далее следовали уроки смертоносного танца с холодным оружием: метание ножей и сюрикэнов, постижение искусства фехтования во всем его многообразии. Меч, сабля, шпага, шашка – каждый клинок рассказывал свою историю, требовал особого подхода. Но сердце Аделин безоговорочно принадлежало катане. Она чувствовала ее как продолжение собственной руки, каждое движение отзывалось в ней восторгом от легкости и послушности стали. Для разнообразия и подготовки к непредсказуемости реального боя практиковались и с обычными деревянными палками – ведь в схватке в ход могло пойти все, что подвернется под руку. Так и проходили тренировки. Преподаватель, словно щедрый жнец, разбрасывал по залу пестрый арсенал, и ученик, словно хищник, занимал позиции на противоположных концах, выбирали оружие и бросались в бой. Если клинок Аделин выбивали из рук, она должна была, словно тень, уклониться от удара и схватить первое попавшееся под руку оружие, продолжая свой смертельный танец. И это ей нравилось. Преподаватель, так и не пожелавший назвать своего имени, обучал ее, словно взрослого воина, не делая скидок на семилетний возраст. Первые четыре занятия были посвящены, казалось бы, простой формальности – правильному поклону противнику. Аделин, казалось, выполняла все идеально, но учитель оставался неумолим, заставляя повторять снова и снова. "Это обычай", – лишь повторял он, словно мантру. Левая нога за правую, вычерчивая крест на полу. Корпус опускается вниз, в глубоком поклоне. Только корпус, это важно! Низкий поклон, требующий идеального равновесия. Тело должно опускаться плавно, как течение реки, не дрожать и не смещаться ни на миллиметр. А взгляд – пристально, не отрываясь, должен быть направлен точно в глаза противнику. Затем, так же плавно и бесшумно, без малейшей дрожи, вернуться в исходное положение, поставить левую ногу на место и только после этого занять боевую стойку. Такое скрупулезное внимание к, казалось бы, незначительному поклону, не могло не раздражать. Миновав этап холодного оружия, Аделин приступала к постижению азов рукопашного боя. Профессор, наставник ее, щедро делился тонкостями борьбы голыми руками, наставляя немедля выявлять слабые места противника и наносить точные удары, неустанно следить за каждым его движением, дабы при первой же возможности обрушить сокрушительный удар. Удары оттачивались на безмолвных грушах и неподвижных манекенах. Но когда Аделин исполнится тринадцать, она превзойдёт своего учителя. В схватке он будет уступать ей, не поддаваясь ни на йоту, не давая слабину. Хитрая, умная и расчётливая, она просчитывала ходы наперед, играючи одерживая победу. Но это все будет позже, а пока — лишь изнурительные ежедневные тренировки, закаляющие ее тело и дух. Вскоре в ее жизни появляется мужчина, запретивший называть себя учителем или профессором. Отныне он просто Девис. Молодой, едва ли старше двадцати. Высокий, подтянутый. Светлые волосы, словно выгоревшие на солнце, и пронзительно-голубые глаза, излучающие спокойствие. Его речь была выверена и четка, каждое слово на своем месте, без лишней воды. И вот, он посвящает ее в тайны огнестрельного оружия: его устройство, разновидности, дальность стрельбы, калибр. На длинном столе, словно на алтаре войны, покоился арсенал всевозможного огнестрельного оружия. Сейчас в центре внимания было стрелковое оружие: пистолеты, револьверы, винтовки – обычные и снайперские, автоматы, карабины, ружья самых разных видов и моделей. Первое занятие, как и все последующие, было посвящено изучению калибров и дальностей, разновидностей снарядов: пуль, дроби и картечи. Но стрельбы пока не было. Девис демонстрировал им «внутренности», как он выражался, учил разбирать и собирать оружие обратно, заряжать и ухаживать за ним. Все это время они поглощали теорию, вникая в каждую деталь. Аделин разбирала и собирала оружие на скорость, чистила его до блеска, снова разбирала и собирала. И так изо дня в день, каждый день — новое оружие. И вскоре она стала демонстрировать впечатляющие результаты для ребенка. Через несколько лет этот парень, Девис, научит ее стрелять. Из каждого оружия, что сейчас лежит перед ней. Научит ее многому. Искусству охоты и слежки, как за зверем, так и за человеком. Шпионажу. Сбору информации. Похищению без следов. А по личной прихоти Аделин он научит ее водить машину. И он исполнит эту просьбу. Наверное, он уже тогда знал, что это ей понадобится.