V. Клеймо

Окаяма, середина декабря. Предместья. Здесь не было снега. Не потому, что зима опоздала — она просто не касалась этих мест так, как это было в горах. Снегопады Окаямы редки, и вместо хруста под ногами — влажная земля, сырые камни, и листья, ставшие ломкими, будто осень не ушла до конца. Город остался позади. Его шум растворился в ветре, но кое-где ещё гудел поезд, словно эхо тех, кто торопится жить. И с каждым шагом звуки становились тише — воздух гуще. Дорога, по которой шли шаманы, превращалась из асфальта в примятую тропу, заросшую быльем и мокрым мхом. Ветер не выл — он полз, крадучись сквозь ветви редких деревьев, — и в этом движении было что-то настораживающее. Он не трепал одежду, не шептал на ухо. Он наблюдал. Первым шёл Сугуру. Сосредоточенный, с картой, которую кто-то из местных набросал на обрывке газеты. Тот старик, продававший жареные каштаны у центра, отозвался странно — не с ужасом, не с презрением, а с тихой подозрительностью, когда услышал, куда они направляются. "Если уж идёте в тот храм… не забывайте, что нет там больше колоколов", — сказал он, прежде чем свернуть бумагу и вложить её в ладонь Гетто. Карта была не точной — стрелки кривые, пометки затёрты, а само место значилось под именем, которое никто больше не называл: «Местo, где не слышат молитв». Сугуру шагал уверенно, но сдержанно, каждый раз сверяя поворот с ориентиром: древняя сосна, каменный фонарь, сбитый указатель. И чем ближе они были к цели, тем страннее становилось пространство: птицы замирали, насекомых становилось всё меньше, даже листья под ногами не шуршали — будто сама тропа знала, куда ведёт, и просила идти молча. Позади него — Юна. Девушка ступала легко, будто знала рельеф не хуже, чем в родных краях Тоттори. На ней было всё то же тёмно-синее хаори, запахнутое под самый подбородок, русая коса убрана, а в руках — трость для слепых, которую она в шутку называла палицей справедливости. В другой — маленький мешочек с ароматическим оберегом, который она взяла перед отъездом. Сейчас он пах слабо — ладаном и старым деревом. На ногах у шаманки — дзори. Каждый шаг был чуть глуховат, но упрям. Она не торопилась, вслушивалась: в дыхание Сугуру, в завывание леса, в то, что было между — где могла прятаться угроза. И в самом конце плёлся Сатору. Его волосы торчали из-под капюшона как метёлка, руки были засунуты в карманы, а лицо выражало смесь муки, скуки и обречённости. Он топал, как школьник на контрольную. — И когда мы уже дойде-е-ём?! — в пятьдесят первый раз протянул он, драматически вздыхая. — Что это за маршрут смерти? Кто вообще ориентируется по бумажкам с вокзала?! Мы на миссии или в дурацком реалити-шоу без продакшена и перерывов? Он громко зевнул. Нарочно, чтобы товарищи услышали. — Можете мне хотя бы сказать, когда начнутся проклятия? Или вы оба сговорились, чтобы я умер со скуки? Гетто не обернулся. Только поднял палец вверх, как бы говоря: «Успокойся. Почти пришли.» А Юна лишь слабо усмехнулась. Маленькая, почти незаметная улыбка тронула её румяное лицо. Она не отвечала, но уже чувствовала — храм близко. Потому что тишина в лесу изменилась. Она стала… тяжёлой. Бамбуковая роща начиналась незаметно — будто кто-то незримой рукой вдруг сменил фон. Влажный асфальт сменился тропинкой из усыпанных листвой камней. Заросли тянулись вдоль узкой тропы, где сочная зелень ещё цеплялась за зиму — будто бамбук и не знал, что декабрь уже перешёл экватор. Над головами трещали ветки, ветер пробегал сквозь стебли с мягким шелестом, словно кто-то совсем тихо перебирал струны. — Похоже, пришли, — наконец произнёс Сугуру, остановившись у разрыва. Впереди, среди деревьев, темнел силуэт. — Это он. — Наконец-то! — выдохнул Сатору, раскинув руки. — Я уж думал, вы хоронить меня прямо тут будете. Как настоящего самурая! — Нет. Мы бы тебя в кущах оставили, а то грунт зимой тяжело копается. — Эй?! Перед ними вырос храм. Выстроился в один миг, из тумана, ветра и воспоминаний. «Кандзэн-дзи» — так гласила табличка сбоку. Скромная, деревянная, почти стёртая временем. Само здание стояло на каменном основании. Крыша — с изогнутыми краями, покрытая чёрной черепицей. Углы её чуть поднимались вверх, как крылья журавля. Двери были полузакрыты, между створками гулял ветер, разнося слабый запах ладана. На стенах — старые амулеты с иероглифами, выцветшие, но не утратившие значимости. По обе стороны — каменные фонари. Заросшие мхом, с ржавыми решётками. Они казались не стражами, а свидетелями чего-то древнего, забытого… И немного печального. У подножия лестницы, ведущей к входу, сидел старик. В сером хакама, с тростью, которую он обхватил двумя руками. Складки лица его собирались в мягкую гримасу — будто он вот-вот уснёт… или скажет что-то важное. Сугуру остановился первым. Склонился в традиционном жесте, вежливо и с достоинством: — Здравствуйте. Мы пришли помолиться… и, возможно, помочь. Меня зовут Суру Гетто. Юна повторила движение. Тихо, сдержанно. Но в её поклоне было больше уважения, чем в любой речи. А Годжо… Он лишь почесал затылок, зевнул на полвдохе — и, теребя волосы, начал задумчиво подносить палец к носу, явно не особо спеша с церемониями. То ли назло, то ли от скуки. ШЛЁП! — Ай! — Сатору отпрянул, хватаясь за висок. Трость Юны, с идеальной точностью, влетела ему в лоб. — Ты что творишь?! — взвыл белобрысый. — Почему ты меня ударила?! Я ничего не делал! Я вообще…  — Нечего столбом стоять, — спокойно отозвалась шаманка. — Поклонись. — Да откуда тебе знать, поклонился я или нет?! — вскрикнул он, потирая лоб. — Ты же… слепая! Юна выпрямилась, гордо вскинув подбородок: — Твоя куртка не скрипела, — девушка серьезно задумалась, сощурив очи, и затем добавила: — А ещё ты хотел поковыряться в носу… — Это ложь! Клевета! — замахал руками Годжо. — Это… я просто потянулся! Нос зачесался! Я… искал центр равновесия! Старик, до этого молчавший, негромко фыркнул. Смех его был неглубоким, как шелест засохших листьев, но от этого — только более живым. Сугуру хлопнул себя по лбу, не выдержав: — Легенда японского генофонда… да-да… Сатору буркнул что-то нечленораздельное, согнулся вперёд в самый ленивый поклон в истории культуры Восточной Азии, и едва не потерял равновесие. Дедуля поднял голову. Глаза — мутноватые, цвета остывшего чая. Не слепой, но смотрел будто не на них, а сквозь. — Весёлые вы, — пробормотал он, чуть покачивая тростью. — Хорошо. Давно здесь не смеялись, — взгляд скользнул к Юне. — А ты, маленькая, носишь тишину в глазах. Юна не ответила. Только склонила голову чуть ниже. Старик кивнул в сторону здания, предупредил: — Если зайдёте, не будите стены понапрасну. Бамбук качнулся от ветра. — Думаю, тебе стоит остаться, — спокойно сказал Гетто, бросая сумку на землю. Он посмотрел на Юну с той же внимательностью, с какой осматривают трещину на клинке: не потому что боятся — потому что уважают. — Старик, думаю, не будет против компании, — добавил он, кивнув в сторону деревянной скамьи, где тот всё ещё сидел, словно часть ландшафта. — Я иду, — сказала Юна. Шестиглазый тут же фыркнул. — Ну да, конечно. Потому что глупая и упрямая — комбо из лучших качеств. — Потому что я слышу, — парировала она спокойно. Годжо закатил глаза так, что было слышно, как скрипнуло небо. — Отлично. Теперь у нас будет ещё и лишний груз в битве, — язвительно пролепетал, и а потом обернулся на Гетто. — Если она подохнет, то перед Ягой будешь отчитываться сам! И нагло прошел ко входу, оставляя за собой серьезных товарищей. Они оставили старика на скамье. Тот не произнёс ни слова. Лишь медленно кивнул Юне на прощание, и трость в его руках будто постучала о землю… в знак согласия?

***

Двери храма отворились с неожиданной лёгкостью. Холод ударил в лицо — не зимний, а влажный, застоявшийся, как в хижине, где давно не живут. Помещение было тусклым. Даже не тёмным — просто без света. Будто сами лучи избегали этих проклятых стен. Кандзэн-дзи не был похож на другие храмы Японии. Здесь не было ярких подношений, расшитых бантиками омикуджи, игривых статуй лисиц или смеха детей. Вместо этого — огромные деревянные балки, покрытые копотью. Потолок, уходящий в темноту. Амулеты — не новые, как обычно, а выцвевшие, с оторванными уголками. Место для молитвы — глубже, почти в сердце здания пряталось от чужих глаз. Парни переглянулись. — Барьер. — Да-да, я помню… Не хотелось бы, чтобы тот стремный дед полез сюда за зонтом. Гетто прижал ладонь к земле, его голос был чётким, как команда: — Барьер — подавление. Вокруг зала прошла едва видимая волна. Пространство дрогнуло — и стало тише. Мир снаружи больше не слышал этого места. — Ого… сколько паутины… — пробормотал Сатору, втянув носом воздух. — Сугуру, доставай камеру — мы снимаем ужастик!  Гетто пустил смешок, кивнул. И тут… Что-то шевельнулось. Сначала — ощущение давления. Будто стены сдвинулись на миллиметр. Юна резко остановилась и напряглась. — Чувствуешь? — спросил Сугуру. — Пока только… ожидание, — прошептала она. И тогда это началось. Сначала — смех Где-то впереди. Тонкий, звонкий, еле уловимый. Детский голос. Один. Потом другой. Потом — больше. Как будто кто-то играет в прятки прямо за колоннами. Сатору замер. Оглянулся. — Еб-… — Тихо ты, — выдохнул Гетто. Шаг за шагом, они продвигались глубже. И с каждым метром смех менялся — становился надтреснутым. Заглушенным. И вдруг — плач. Сначала один. Затем… десятки. Женский. Детский. Мужской. Старческий. Без возраста. Без имен. Без тел. Юна застыла у внутреннего зала. Трость дрожала в её пальцах, как стрелка компаса. Она сглотнула — сухо, тяжело. Кожа покрылась мурашками. — Они повсюду, — прошептала она. Плач усиливался. Он не звучал как фон — он врастал в стены. В головы. Под ногами — тени, как будто кто-то ползает, шарит, ищет выхода. Воздух вибрировал. И в один момент — ВЗРЫВ! — А-а-а-а!.. — Нет! Прошу, не трогайте! — Не сдавай нас! Пожалуйста!.. Это были не просто крики. Это были последние слова. Проклятие не нападало — оно вливало им в уши финальные секунды чужих жизней. — Убейте меня… — Сжечь… его… — Я же… пытался вас защитить… Сатору зажал уши. — Чёрт… Что за херня?! — прошипел белобрысый. Гетто, стиснув зубы, бросил: — Это… слияние. Коллективная форма. Шаманы, казнённые в этом храме. Их пытали. И… всё осталось здесь. Юна опустилась на колени — не от слабости, а чтобы почувствовать пол сильнее. Чтобы услышать. И голос — женский, низкий, прорезал пространство: — Помните о нас. Троих окатило волной — словно их поставили на колени, прижав к студеной земле. …Секундная тишина оборвалась. Не исчезла — лопнула. Как старая нить, не выдержавшая веса проклятия. Из тени, из центра зала, из самых треснувших досок пола что-то начало вылезать, пытаясь содрать с себя тьму и пролезть в этот мир. Первое, что они ощутили — запах. Гнилого железа. Сгоревшей кожи. Живой плесени. Он ударил в нос как пощёчина. Сатору закашлялся, Гетто прикрыл лицо рукавом. Юна побледнела, сжала пальцы на трости до боли. — Назад! — выкрикнул брюнет, вскинув руку перед девушкой. — Уйди к выходу! Слышишь, Юна?! Быстрее! — добавил Годжо, вмиг собравшись. Его обычно нахальное лицо стало сосредоточенным, голос — стальным.  Это был не дурашливый парень из рамённой. Это был Шестиглазый. …Проклятие вылезло из пола. Бледно-серое, слизь из десятка тел. Объёмное, в разной высоте — то высокое, то корчащееся на земле. Лиц у него было… много. Десятки. Одни — плачущие. Другие — оравшие. Третьи — раскрытые, словно застывшие в момент пытки. Все они были сросшимися. Как восковые маски, сплавленные в одно, и от этого — мерзкие. Оно ползло, но вспыхивало рывками. То вверх, то вбок, как скачущая ошибка реальности. Из него доносились голоса. — За что?.. — Помогите… — Где жрецы?.. — Мы были свои… Их было много. Слишком много. Сугуру вскинул ладонь. Его проклятая энергия взорвалась из-под ног и обернулась в воздухе тонкой чернильной завесой. — Проклятая техника: Манипуляция проклятиями. Барьер подавления, — приказал он сам себе, и поле сжалось вокруг монстра, фиксируя радиус. — Сатору! — резко добавил он. — Шесть глаз в деле! — довольно выкрикнул Годжо, и его зрачки загорелись. — Бесконечность активна. Парень шагнул вперёд — и воздух вокруг застыл. Шаман был нетронут. Всё, что касалось его — останавливалось, как в подвешенном времени. Проклятие заорало. Его глотки, шеи, лица — взбесились, а затем оно метнулось вбок. Юна — откинулась в сторону, почти падая. Стукнулась о каменную стену — громко, больно, но не вскрикнула. Прислонилась спиной к колонне. Трость — в полу. Ухо — к стене. Она сосредоточилась. — Справа. Он скользит вдоль стены. Слишком быстро, — направляла она парней, зажмурив глаза. — Он… разделяется. Часть уходит влево! Он… он будет сверху! Прямо над тобой, Сугуру! Гетто вскинул руку — и от его тела оторвался силуэт другого проклятия, как пиявка — и встал на защиту. Барьер сработал, и чёрная тварь врезалась в щит, взрывом осыпая зал гнилыми осколками энергии. Сатору оттолкнулся и одним рывком оказался возле Юны. Он разрезал воздух и увернулся. — Не высовывайся, блин! — крикнул с явной агрессией. — Тут тебе не сельская дискотека! Юна не ответила — только продолжала, не поднимая головы: — Слева… ещё одно. Ниже. Оно ползёт… под полом. Сейчас… — «Проклятая сфера: сжатие». Техника врезалась в доски, разметая их — и вытащила уродливую руку, с когтями из костей, прежде чем та добралась до Сатору. Сугуру вырезал её, как хирург. С одной чёткой вспышкой энергии. Грохот. Крики. Мольба. Проклятие стонало. Оно не хотело умирать. Оно кричало, умоляло, плакало. И в этом было нечто… ужасающее. Будто ты убиваешь не монстра. А страдающего. Годжо рванул вперёд, проклятая энергия собралась вокруг ладони: — Техника: Синий. Выброс. Пустота сжалась — и проглотила часть проклятия, вырвав из него половину лиц. Крики стали громче. Хриплее. Бессвязнее. — О-о-о!.. Моё любимое: вонючие кишки и сопли!  И Юна услышала — одно имя. Одно простое имя. Шёпотом. Так, как будто оно… её. Её пальцы дрогнули. Она поняла. Шаманка рванула с места. Не сдержанно — неосторожно. Вскочила, будто тело вспомнило нечто древнее, позабылось. Деревянная трость звякнула об пол и покатилась в сторону, оставляя хозяйку без привычной опоры. Но она не остановилась. — Юна?! — вскинулся Гетто. Сатору, выругавшись, резко повернул голову — и его голос вспыхнул в темноте, как петарда: — Куда ты пошла, идиотка?! Но девушка не ответила. Она вытянула руки в стороны — чуть дрожащие, напряжённые, как у канатоходца — и отбросила дзори, ощущая каждый миллиметр пола лучше через теплые носки. Она двигалась вглубь зла. Туда, где плоть проклятия дрожала, как смрадная медуза, наполненная сотнями ртов и глаз. Там, где из чёрной слизи торчали призрачные силуэты — рук, шей, лиц. Обрубки тел, сросшиеся в одну громоздкую массу, — с мольбой, с отчаянием, с бессмертной болью. Они кричали — поочерёдно и в унисон. «За что». «Почему». «Больно». «Помогите». Сугуру бросился вперёд, уже готовый рвануть за девушкой, но… Поздно. Щупальце — склизкое, серо-зелёное, как кишка, — ударило Юну в бок. Она вскрикнула и отлетела в сторону, упав прямо в центр храма — туда, где, по легендам, проходили казни. Каменное углубление под её руками был холодным. Пол влажный от древнего времени, запах — пряный, тошнотворный. Сатору взвыл: — Придурошная! — Назад! — закричал Гетто, уже отпуская заклятие. — Мы прикроем! Но слепая шаманка не отступила. Опёрлась на руки. Колени впились в землю. Она вскинула голову — и словно увидела. Не глазами. Сердцем. Сложила ладони. Как делала в детстве. — Да услышу я вас… — выдохнула она, глядя в пустоту. — Пусть даже остальные… не могут. Голос её звучал не громко. Но — чисто. Без страха. И она начала молиться. — За Сэйдзюро. За Химэ. За Кэндзиро. За маленького Такэру… — она вспоминала. Каждое имя. Каждую боль. Каждую обрывистую мольбу, что услышала. — За тех, кто страдал не за грехи, а за дар. За тех, кого боялись, потому что не поняли. За тех, кто просто родился не в то время… С каждым словом, лица в теле проклятия замирали. Мучения спадали. Визг сменялся… гулким эхом остатков. Сугуру, весь в грязи, использовал «Манипуляцию проклятиями», выбрасывая в воздух тени заклятых духов. Сатору же выстроил вокруг себя воздушную защиту, готовя Упрощённую Бесконечность, чтобы замедлить атаку, пока Юна в центре была безоружна. И в момент, когда шаманка прошептала: — Да будет вам покой… Гетто, с перекошенным лицом, метнул одного из проклятых в само сердце массы. Годжо высвободил волну чистой энергии — короткой, но точной. И чудовище начало рушиться. Словно камень, потерявший ядро. Оно разваливалось, распадалось, рвало себя изнутри. Крики — один за другим — затихали. Кто-то смеялся. Кто-то рыдал. Кто-то шептал:  «Спасибо». Но вдруг — из последних сил — щупальце, неровное, дёргающееся, как нерв, сорвалось с потолка и рванулось вниз. Прямо в Юну. Стук. Удар. Хлопок по телу. Крики. — Юна! Темнота. Мир треснул — в одно касание.

***

Холодный ветерок шевелил занавеску на старом окне. Снаружи — слышался стук дождя по крыше. Не сильный, а ровный, мелкий, почти убаюкивающий. Где-то во дворе капала вода с бамбуковой трубы сюси-гуси в каменную чашу. Скрипело что-то деревянное — то ли старая сушилка, то ли  затворы на втором этаже, забытые кем-то из жильцов. Дом стоял на окраине деревни, неподалёку от подножия холма, где прежде тлели амулеты и костры — теперь же лишь пар от земли. Это было простое минсюку — семейное пристанище для паломников. Дом с деревянными полами, матами татами, низкими потолками и кухней, откуда ещё доносился аромат свежесваренного мисосиру. На стене — каллиграфия с поэмой Басё, рядом — керамическая жаба на полке, приносящая счастье в дороге. Комната была крохотной — две фусумы, тёплая лампа, встроенная котацу, и старенькая хонсуи, в которой журчала вода. В углу — электрическая печка, накрытая керамическим колпаком, от которой шел слабый жар. Возле неё лежал футон. Юна спала. Волосы — растрёпанные, коса чуть разошлась, пряди легли на лицо. Щёки — алые. Лоб чуть нахмурен, как у ребёнка в неприятном сне. Одеяло укутывало её с головой, делая из крохотной девушки большой рулон суши. У изголовья — аккуратно сложенный свёрток одежды, перевязанный простой бечёвкой, и трость, подпёртая у стены. Рядом сидел Сугуру. Он уже переоделся — в простое дзинбэй, которое выдала хозяйка дома. На его коленях лежала ткань с сушёными листьями — он клал их на салфетку, уже готовил компресс. Лицо было спокойным, но внимательным. Словно за сутки он сбросил с себя тяжелый груз — и снова стал тихим парнем, что прислушивается ко всем и вся. В другом углу комнаты развалился Сатору. — Я тоже хочу у печки спать! — громко застонал он, обвивая себя пледом, как коконом. — Почему эта комната такая маленькая? Почему у неё отдельный футон?! Почему мы вообще остановились в этой дыре?! Я хотел в онсэн! С нормальной ванной! И бесплатным йоканом! — Потому что ты — не слепая раненая шаманка, — отозвался Гетто, не поднимая глаз. — Ага, зато я — шикарный, обожаемый всеми мужчина с прекрасным вкусом! Нам так-то уже заплатили за задание, почему не снять нормальный отель?! Сугуру выдохнул. — Потому что нам категорически запрещено останавливаться в местах, где можно пробить имя по карте или внешность по камерам, — он повернулся к другу. — Мы должны двигаться к Кюсю тихо. Без следа. Ты же помнишь, что сказал Яга? Годжо скривился. — Ну да… секретность, конспирация… как всегда, — белобрысый на мгновение замолчал, затем фыркнул и добавил уже тише: — Ну не может же эта девка быть настолько важной. Мелкая, худая, слепая… Толку от неё? Гетто отвёл взгляд, медленно, с какой-то нехарактерной отстранённостью. Словно слышал это не в первый раз. Или уже задавался теми же вопросами — и нашёл ответ, который не хотел принимать. — Ей поручено очищение проклятого леса в Кюсю. У раскола. Сатору приподнял бровь. — А другие шаманы на что? Что, никто больше не может справиться? В жизни не поверю. Брюнет выдохнул — медленно, обдуманно. И наконец ответил: — В том месте… зрение не работает. И дело не только в нём, а в проклятой технике Юны. Она чувствует потоки проклятий иначе. Через звук, вибрацию... Это… сродни интуиции. И ты же видел, — добавил он, — она была полезна в храме. Сатору снова скривился. Посмотрел в сторону шаманки. Та тихо сопела, прижав ладонь к щеке. Выражение у неё было размеренным. Лёгкая складка меж бровей — исчезла. Одеяло по-прежнему сползало, и лишь синий крой хаори виднелся из-под ткани. — Да уж… — пробурчал Шестиглазый, — а говорили, я тут самый сумасшедший. Он замолчал. Минуту, может, две. Потом тихо, не дождавшись ответа, уткнулся лбом в стену и буркнул: — Всё равно спать у печки буду. Там теплее. Сугуру покачал головой, поднялся. — Я должен отчитаться Яге. Когда она проснётся — нужно будет промыть рану. Лучше перестраховаться. Он направился к выходу, остановившись у порога. Повернулся. На секунду задержал взгляд на Юне — и в его лице отразилось что-то сложное. И, возможно, даже грустное. Фусуму задвинулись с легким шелестом. В комнате снова воцарилась тишина — с запахом лапши, треском печки и тёплым дыханием рядом. И зима, наконец, замедлила шаг. Хоть ненадолго. …Футон рядом с печкой продолжал ровно дышать. Сатору, сидя у стены в углу, поначалу тоже просто… смотрел. Не в лоб. Не прямо. А как-то по-дурацки — украдкой. То бросал взгляд, то отводил, будто Юна могла открыть глаза и поймать его «на месте преступления».  — Эй, — негромко пробурчал он, словно в ответ на тишину. — Ты хотя бы в курсе, какая ты глупая?  Пауза. Никакой реакции. Белобрысый вздохнул. — Придумала тоже… геройствовать. В храме, посреди сопливого месива… — он покачал головой. — «Да будет вам покой», — с язвой передразнил он её голос, но как-то мягко. — Ну ты и актриса, конечно. Могла б подождать, пока мы с Сугуру справимся. Хотя бы… для приличия. Опять тишина. Годжо надулся. — Алло-о?.. Я с тобой вообще-то разговариваю! — он щёлкнул пальцами в воздухе, как будто это должно было сработать. — Игнорировать меня — это уже… ну, серьезное преступление. Ты меня ещё и палкой своей дебильной ударила, кстати! Забыла?! Юна не пошевелилась. Он шумно выдохнул. Потянулся. Повалился назад на татами, лежа как морская звезда, и стал бубнить: — Телефон сел… даже в «змейку» не порубиться! Журналов нет, мисо мне не дали, и спать нельзя. Потому что тут, видите ли, человек в отключке. Хрен с ним, со мной, конечно. Я просто гений. Шестиглазый. Ходячее сокровище. Идеальный. Ослепительно красивый. Он замолчал, ожидая хоть чего-нибудь. Хотя бы храпа в ответ. Но Юна лишь глубже зарылась носом в одеяло. Сатору закатил глаза. — Господи… Ладно, — протянул он, поднимаясь. — Проверю, как там твоя… рана, что ли. Всё равно делать нечего. Не подумай ничего такого — я же не извращенец. Парень подошёл ближе, сел на корточки, подперев подбородок ладонью. Несколько секунд смотрел на девушку — её лицо во сне, лёгкое дыхание, щёку, уткнувшуюся в рукав. Затем фыркнул. — Ну, только гляну… — пробормотал он. — Не раздевать же тебя буду. Просто плечо. Только плечо. Плечо — это же не… не грудь. Да? Ну да. Он потянулся к одеялу. — Окей… распаковываем тебя, как суши. Очень аккуратно… — задумчиво пыхтел Годжо, разворачивая край пледа. Синее хаори всё ещё плотно обтягивало Юну, скрывая тело. Белобрысый выдохнул с облегчением. — Фьюх… ну хоть всё закрыто. Он поднял рукав, медленно, словно боясь, что ткань порвется. Его пальцы дотронулись до девичьего плеча. Кожа под пальцами была тёплой. Мягкой.  Слишком мягкой. На секунду Годжо потерялся. — Ч-чего я вообще как придурок… — пробормотал он, глядя в сторону. — Проверил бы Гетто. Он же любит вот это… медицину, заботу, бла-бла… Но взгляд всё же вернулся. И тут… он увидел. Шрам. Выжженный, будто раскалённой клеймой, прямо над лопаткой. Грубый. Чёткий. Иероглиф. 「真」— «правда». Сатору замер. Не дышал. Он видел проклятия. Видел опасные техники и ужасные раны. Но что-то в этом знаке было совсем другим. Личным. Он провёл пальцами чуть ниже — и заметил свежую рану. Как раз по касательной от удара проклятия в храме. Место воспалилось, кожа была поцарапана, но сам шрам — он явно был намного старше. Слишком ровный, слишком глубоко впаянный в тело. Это не боевое. Это… клеймо. — Чё за херотень? — прошептал он, забыв пошутить. Он посмотрел на Юну. И впервые почувствовал что-то странное. Не снисходительное. А то, что сковывает грудь, будто цепью. Что не имеет названия. Просто… — Пусть этим займется Сугуру. Она была ребёнком. С выжженной правдой на собственном теле. Сатору аккуратно опустил рукав. Закутал Юну обратно. И больше не возмущался. Не жаловался. Не трындел. Он просто сел рядом. Поджав ноги. И на несколько минут — затих.