IV. Вкус

Окаяма. Город на границе тепла и шума. Зима здесь была иной — не той, что знала Юна. В Окаяме декабрь дышал иначе: не свежестью, как в горах, а влажным паром от тёплого асфальта, странным жаром между домами, где воздух уже пах мандаринами, устричными киосками и приглушённым шумом автомобилей, даже если вокруг — всего лишь вокзал. На перроне гудел мир: механические объявления, стук каблуков, перекрики продавцов, запах угля от старой лавки с якинику. Люди торопились, зевали, щёлкали чемоданами. Крыльцо вокзала было покрыто тонкой плёнкой влаги, будто зима не могла решиться — прийти окончательно или подарить городу ещё один тёплый день. Поезд остановился с лёгким вздохом — старенький, с облезлой краской и чуть подрагивающими створками. Он не выглядел надёжным, но доставил их к следующей точке. На секунду — гул, скрип тормозов, потом — хлопок двери. Первым выскочил Годжо. В мятой куртке, с остекленевшим взглядом за темными очками и волосами, которые торчали в разные стороны после короткого сна. — Убить… Убить тех, кто делает расписания поездов, — бурчал он себе под нос, ступая на платформу и щурясь, будто его обдало светом атомной бомбы. — И кто только придумал ехать целых шесть часов по этим колхозным железкам? Где, мать его, мой какао?.. Он пнул ногу о край рюкзака и чуть не потерял равновесие. Оглянулся — не чтобы проверить, не уронил ли что, а чтобы убедиться, что страдание — публичное. Следом, с чуть более спокойным шагом, сошёл Сугуру Гетто. Привычный, собранный. Он не жаловался — просто молча потянулся, вдохнув воздух большого города. Его взгляд скользнул по вывескам, автобусной остановке, очередному автомату с кофе и напитками, где уже выстроилась пара студентов. И, улыбнувшись устало, он бросил короткое: — Добро пожаловать в Окаему… Ока-я-ма, — поправил себя. — Видимо, я уже сам слегка рассыпался. И, повернувшись к двери, подал руку третьей. Юна стояла на пороге вагона, её пальцы покоились на трости, а лицо было безмятежным, будто она слушала не шум вокзала, а нечто подземное — словно под ногами вибрировал другой мир, и она улавливала его ритм. — Осторожно, — сказал Гетто мягко. Она лишь кивнула, едва заметно. Он не сжимал её ладонь — просто держал, давая опору. А она, чувствуя шаг за шагом, сошла на перрон. Вокруг — движение. Толпа шла как поток, не замечая ни слепой девушки, ни белобрысого, кричащего в пустоту, ни высокого парня в чёрном, чья ладонь на секунду стала для кого-то единственным ориентиром в этом шумном мире. Юна замерла. Прислушалась. Город жил — иначе. Быстрее. Громче. Каждый звук был как вспышка — то школьники, кидающие снежки из мокрого снега, то громкоговоритель, сообщающий о прибытии поезда до Кагавы, то металлический звон монет в автомате. Она чуть нахмурилась. Слишком… много. Слишком живо. — Не смотри так, Сугуру, — бросил Сатору, подходя сбоку. — Она, похоже, всегда так реагирует на цивилизацию. Будто током её бьёт!  — Она слышит слишком хорошо, — напомнил Сугуру, не убирая руки. — Окаяма — не горы в Тотторо. — Ой, да плевать, — хмыкнул Годжо. — Ладно, найдите мне какао. И — предупреждаю, — если в нём будет мало сахара, я использую «Фиолетовый»! — Ты не умеешь пользоваться этой техникой, — с ярым удовольствием констатировал Гетто. Как бы невзначай.     А Годжо, напыщенно фыркнув, уже уходил в сторону торговых автоматов, пока его друг всё ещё стоял рядом с Юной. Его взгляд скользнул по платформе, потом — на её лицо. Она не жаловалась, но тело так и кричало: перенапряжение. Парень чуть сжал её запястье — едва заметно. — Всё в порядке, — произнёс тихо.  Юна кивнула. Снова. Но глубоко внутри — знала: Окаяма дышит иначе. И ей придётся учиться дышать вместе с ней.

***

Улицы были широкими, но не обдутыми морозным ветром. Асфальт ещё держал остаточное тепло. Где-то в подворотне кто-то жарил сладкий картофель, воздух тянулся за запахом соевого бульона и железного привкуса рельсов, что уводили от станции. Город пел — не как храм, а как базар: резкими гудками машин, голосами старших дам у фруктовых лавок, шагами подростков в кедах и игрой уличного музыканта, прячущегося под навесом. Троица шла по краю, стараясь держаться подальше от перекрёстков. Юна чуть отставала, водя тростью вдоль трещин в плитке. Гетто шёл рядом, сдержанно оберегая пространство вокруг шаманки. А Годжо… Годжо был впереди, нарочно шаркал ногами и закусывал остатки печенья из вокзального пакета. Сугуру достал телефон, пробежался по сообщениям. Экран мигнул синим: "Появление проклятия. Святилище Кандзэн-дзи. Проверка необходима. Осторожность." Он вздохнул. Медленно, с глубины груди: — Придётся нам поработать, — тихо сказал он, убирая мобильник в карман. — Получили задание. Святилище Кандзэн-дзи, неподалёку. Местные говорят, там слышны… странные крики. То ли голоса умерших, то ли просто плач. Ходят слухи, что раньше там проводились казни колдунов. — Ну давай ещё! И почему бы не начать с казней с самого утра?! — вскинулся Сатору. — А может я сначала поем?! А?!.. Пожалуйста?! Он развёл руки, театрально, как ребёнок на грани истерики. — Давай ещё чуть-чуть погуляем! — завопил он, отыгрывая драму в трёх актах. — Я чуть с ума не сошёл в той тупой деревне! Юна чуть повернулась к нему. Щёки её стали светлее, будто что-то защемило внутри. Губы раскрылись, голос — тихий, но чёткий: — Это не тупая де-… — Да тебе откуда знать?! — резко перебил её белобрысый, не оглядываясь. — Ты же за её пределы никогда и не выходила! На секунду — тишина. Даже город на фоне притих. Юна остановилась. Пальцы на трости сжались, будто хотели вцепиться в привычный ритм — хоть за что-то твёрдое. Она не отвернулась. Не обиделась. Просто замерла — и подумала: «Это правда». Внутри поднялось что-то вязкое. Горькое. Но без гнева. Просто… осознание. — Я и впрямь всю жизнь слышала только… — тон её был осторожным, чуть приглушённым. — Горный ветер. Колокольчики в храме. Эхо шагов и… снег. Пауза. — Больше — ничего. Сугуру медленно обернулся к девушке, но взгляд его метнулся на Сатору, который уже метался по тротуару, пытаясь высмотреть какую-нибудь забегаловку.  Гетто не стал читать нотаций. Лишь кивнул — Юне. С пониманием. — Нам и правда стоит перекусить, — произнёс он, спокойно. — После дороги это будет разумно. Белобрысый резко хлопнул в ладони, вытянул шею и указал пальцем на ярко-красную вывеску рамэнной через дорогу: — Вот это я понимаю! Вот это лидер! А ты, Юна, готовься! Попробуешь что-то новое, а не свою безвкусную монашескую похлёбку. Он шагнул вперёд. Потом резко — вбок. И, не дождавшись сигнала, рванул прямо через улицу. Машины взвыли. Колёса скользнули по влажному асфальту, колодки завизжали. Один минивэн резко остановился, с глухим ударом по тормозам. Из окна раздался крик: — Баканаро! — а за ним сочный мат на местном диалекте. Где-то дальше хрюкнул сигнал, за ним ещё один — гудки сложились в раздражённую какофонию, как оркестр городского гнева. Один таксист, с перекошенным лицом, высунулся и в ярости махнул рукой: — Эй, ты, идиот в очках! Умереть хочешь?! Но Сатору только рассмеялся — громко, хрипло, почти по-детски. — Я прибежал первым! Ха! — выкрикнул он, обернувшись через плечо и расправляя руки, будто финишировал на олимпийской дорожке. Юна инстинктивно прижала ладони к ушам. Для неё всё происходящее было не сценой из жизни, а боем без правил. Эти звуки — гудки, визг, крики — были как взрывы: рваные, колющие, не поддающиеся фильтрации. Она опустила голову, будто шум мог пройти мимо. Гетто тут же оказался рядом. Молча, без лишних слов, коснулся её плеча — не сжимая, просто уравновешивая. Тихий выдох сорвался с его губ, почти незаметный: — Жив, идиот… — и в голосе была не злость, а только усталое, по-человечески тёплое раздражение. А с другой стороны улицы Сатору уже махал им, сияя, словно это не он чуть не устроил дорожную аварию секундой ранее. Шестиглазый показал два пальца в воздухе — как победный знак — и воскликнул: — Ну, что вы так медленно?! Шевелитесь, пенсия!!! И всё в нём, от этой кривой, довольной ухмылки до хаотичных движений, — кричало о жизни. О свободе, которую он таскал с собой, как ветер — даже туда, где всё сковано шумом и страхом. А Юна стояла. Дышала. Её лицо было спокойным — но в глубине души что-то треснуло. Нечто, что впервые увидело свет — пусть через какофонию и глупость.  И от этого — не менее ярко.

***

Рамэнная была неприметной. Не той, что светится неоном или заманивает плакатами с улыбающимися поварами. Она пряталась среди высоких зданий, под навесом из тёмного дерева, где фонарики, выцветшие от солнца, всё ещё покачивались на тонких нитях, словно не замечая, что давно рассвело. Над входом висела плотная шторка норэн с потёртыми иероглифами, сквозь которую вырывались струи пара — тёплые, ароматные, с запахом соевого бульона и кунжутного масла. Внутри было тесно, но… уютно. Стены обшиты деревом, столики невысокие, потертые временем. На полках — выцветшие фигурки котов, бутылки с пряными соусами и старая радиола, из которой доносился приглушённый голос диктора — слишком ровный, чтобы его слова имели значение. Свет был тёплым, рассеянным — словно здесь всегда раннее утро. Даже лампы не пытались быть яркими, как солнце над Окаямой. Всё — полусонное, как первый глоток горячего супа. У стойки с шумом втягивали лапшу пара студентов. За дальним столом — пожилая пара, каждый в своей тишине. И всё помещение, хоть и шумное, дышало внутренним согласием: здесь никто не мешал друг другу быть собой. …Троица расположилась в ряд, как будто давно знала, кто где должен быть: Сатору — с края, ближе к входу, расставив локти пошире, с сияющей ухмылкой. Гетто — с другой стороны, спокойный, чуть наклонившись вперёд, словно просто впитывал тепло места, еды и тишины после долгой дороги. Юна — между ними. Словно запятая в предложении. Девушка сидела прямо, почти не касаясь спинки стула. Пальцы аккуратно лежали на коленях, трость была прислонена к стойке. Старомодное синее хаори с вытертыми швами резко выделялось на фоне простых курток и рубашек других посетителей. Перед ними стояли три глубоких миски — каждая окутана паром, словно над ними только что прошёлся летний ветер. У Годжо — мясной рамэн: с сочными ломтиками чашю, зелёным луком, яйцом с чуть жидким желтком и щедрой порцией кунжутного масла. Он чуть не подпрыгивал на месте, принюхиваясь, как голодный лис у кромки реки. — Боги меня услышали, — выдохнул он, почти благоговейно. У Гетто — пикантный соевый бульон, лапша тёмного оттенка, сушёные водоросли, бамбук. Он медленно опустил палочки, смешал всё в чаше и просто… позволил еде быть. Без суеты. Почти как молитва. Перед Юной — классический мисо-рамэн. Его заказал для неё Сугуру — самый мягкий, но не менее насыщенный. Суп был янтарным, густым. Над ним — аккуратные слайсы рыбы, немного ростков, зелень и половинка яйца. Пара капель соевого масла блестела на поверхности — как утренний дождь на гладкой воде. Шаманка не шевелилась. Только слушала, как Сатору, даже не поблагодарив за еду, уже всасывает лапшу. Как стучат палочки по керамике, как пар поднимается перед его лицом. И в этот момент она пыталась понять — можно ли доверять… вкусу. — Ну фто, Юна, — пробормотал Сатору сквозь наглое чавканье, — готова к открытию века? Она не ответила. Наклонилась ближе — аккуратно, почти боясь нарушить баланс. Вдохнула. Тепло коснулось носа. Аромат — солёный, землистый, чуть сладкий. Совершенно незнакомый. Сугуру сбоку кивнул. Шаманка услышала его движение и тут же, не открывая глаз, сложила ладони. Он — тоже. Их голоса прозвучали почти в унисон, мягко, с тем особым оттенком уважения, которое соответствует японской культуре: — Itadakimasu. И тишина повисла, будто в храме. Сатору не выдержал. Он всхлипнул — сначала приглушенно. Потом громче. И уже следующей секундой начал во всю хохотать, захлёбываясь от сдерживаемого смеха: — Пха-ха-ха!.. Э-э-э, да вы серьёзно?! Деревенщина! И — бац. Белобрысый поперхнулся. Ударил себя в грудь, но было поздно: брызги бульона с силой вырвались наружу, прямо в лицо Юне, захватив и пару крошек зелени, и даже… несчастную фасоль. Шаманка резко нахмурилась, не открывая глаз. Неторопливо — словно в замедленной съёмке — провела ладонью по лицу, а затем вытерла его рукавом хаори. — А-А-А! Прости-прости-прости! — взвыл Сатору, срывая ближайшую салфетку со стойки. В диком смехе он подался к девушке и начал неуклюже оттирать ей щёки, как нянька — плохо отмытого ребёнка. Юна молчала. Выражение её оставалось строго-сосредоточенным. Из-под закрытых век струился мрак, словно она копила проклятую энергию для мести. Гетто, не вмешиваясь, сощурился. Один уголок губ едва заметно дёрнулся вверх. Годжо тут же занервничал. Смеяться перестал. Рука с салфеткой зависла в воздухе, и он медленно отстранился, будто выжидая, что сейчас в него полетит огненный свиток возмездия. И тут… Юна рассмеялась. Искренне и громко, с легкой хрипотцой. Не из вежливости, не чтобы «не показаться странной» — а потому что ей правда было весело. Она наклонилась вперёд, нащупала палочки и, с тем же самым упрямством, что вывело её из гор, опустила их в тарелку. И, чуть кивнув головой, выдала шёпотом: — Свинья. Сатору замер. Медленно опустил подбородок — очки чуть сползли с переносицы. Голубые глаза — как блюдца, уши — в жару. Он застыл, будто его поймали за настоящим преступлением. Сугуру уже не выдержал. Захохотал открыто, легко, с тем особым тоном, когда смеёшься не «над», а вместе.  А Шестиглазый, словно пытаясь закопать своё смущение где-нибудь между лапшой и кусочками мяса, тут же гордо выпрямился и надулся. Щёки его всё ещё пылали, но голос старался быть уверенным, даже важным: — Какая я ещё тебе «свинья»?! Я, между прочим, красавчик! Элита японского генофонда! Легенда в цвете индиго, а не… угрюмая деревенщина! Он бурчал, будто загнанный котёнок, выкарабкивающийся из лужи собственного провала. Юна же, неспешно втянув аромат бульона, едва заметно усмехнулась. Тон её был весёлым — лёгкий, как первый снег: — Мне всё равно. Я же тебя не вижу. Сатору застыл, приоткрыв рот. Воздух вокруг него стал гуще. — Многое теряешь, кстати! — фыркнул он с оскорблённой надменностью. — А может, — вмешался Гетто, не поднимая взгляда от своей тарелки, — слепота уберегла Юну от твоей кривой рожи, Сатору? Парень зашипел, как чайник под давлением. — Так! Это уже можно расценивать как клевету на генетически безупречный череп! Да ты просто завидуешь моим скулам! Я… Он собирался защититься, вознести свою правоту в потолок этой маленькой рамэнной, но… вдруг умолк. Девушка ухватила его за рукав формы — не сильно, но так, что движение сразу притянуло внимание. И когда Годжо обернулся, то Юна уже сидела лицом к нему и «смотрела» так, как умеет только тот, кто слышит тишину между словами.  Ведь она не нуждалась в зрении, чтобы увидеть. — Ты был прав, — тихо сказала шаманка. Сатору, застигнутый врасплох, на миг сбился: — Что… что я красавчик? Неужели ты только сейчас поняла?  — Рамэн, — перебила Юна. — Он и правда вкусный. И вновь улыбнулась — честно, глубоко, чуть смущённо. Улыбка эта, мягкая, как свеча в холодном доме, мгновенно залила пространство между ними. Сугуру сидел сбоку. Смотрел на слепую шаманку в тишине. Не как на напарницу — как на что-то редкое, почти ускользающее. Лёгкая, спокойная, с этой странной сосредоточенностью в каждом движении — Юна напоминала ему зимнее пламя.  Где-то внутри поднялось чувство — необъяснимое. Почти как забота. Но чуть глубже… жгло что-то иное. Грусть. Тонкая, как трещина в стекле, которую видно только под светом. А Годжо, всё ещё застывший, медленно поднял палец, будто собирался что-то сказать… и не нашёл слов. — Ну вы издеваетесь… — протянул он наконец, не выдержав. — Почему меня никто не воспринимает всерьёз?! Я же, блин… харизматичный! — Ты шумный, — поправила Юна. — Да чтоб вас! — буркнул парень в ответ, но уже без настоящей обиды. Он снова ухватился за палочки и запихнул в рот большой кусок свинины, глухо мямля что-то вроде: «Слепая обманщица…» И на какое-то мгновение — всё стало просто. Без проклятий, без угроз. Только звук тихого ресторанчика, парящий бульон, мягкий свет бумажных фонарей и трое молодых шаманов, которые могли — хоть на полчаса — не быть солдатами. Просто людьми. Глупыми, живыми. А за окнами, за стеклом с тонкой плёнкой влаги, город шептал о приближающихся морозах. О жизни. И о том, как иногда — одна тарелка горячего рамэна может согреть больше, чем само Солнце.