chapter three. Interview with the Vampire

Будь как моя тревожность. Будь со мной вечно.

             Монако, 2014 год.       Одри, сгорбившись, сидела за столом в своей комнате и задумчиво выводила круги на полях рабочей тетради. Ещё неделю назад профессор Сорель задал написать эссе на тему своего видения любви в произведении «Интервью с вампиром», но мысли разбегались, не желая выстраиваться в стройную колонну аргументов.       В голове царил хаос — и виной тому был не столько литературный анализ, сколько Шарль, который сейчас тихо сопел за её спиной. Она обернулась. Его лицо в рассеянном свете ночника выглядело умиротворённым, почти детским. Веки подрагивали, уголки губ то и дело приподнимались в полуулыбке — наверняка снилось, как он вырывается на поул‑позицию за рулём болида Ferrari, как ревёт мотор, как трибуны взрываются овациями при его появлении на трассе.       Оставался всего семестр до окончания лицея. Семестр — и перед ними распахнётся пропасть неизвестности. Что будет дальше? Что станет с ними? Вопросы роились в голове, сталкиваясь, переплетаясь, оставляя после себя лишь горькое послевкусие неопределённости.       Невольно рука Одри потянулась к клавиатуре ноутбука. Пальцы, давно выучив буквы наизусть, будто по инерции, вбили в поисковой строке: International University of Monaco. Она открыла сайт вуза, пролистала фотографии кампусов — светлые аудитории, залитые солнцем, зелёные лужайки, вид на море. В десятый раз изучила программу, вчитываясь в каждую строчку, словно искала в них ответ на не заданный вслух вопрос.       Сможет ли она бросить мечту о поступлении в Лондон? Оставить мысль о туманных улочках, старинных библиотеках, оксфордских лекциях — и остаться здесь, дома, с Шарлем?       Перед глазами всплыла картина: после занятий она приходит на его тренировки, стоит у ограждения пит‑лейна, сжимает в руках футболку с его номером. Болеет за него на чемпионате, кричит до боли в горле, когда он пересекает финишную черту. А потом — вечера вдвоём: обсуждение литературы и последних гонок Формулы‑1, долгие разговоры до рассвета. После тяжёлого дня — готовить ему самый вкусный ужин, чувствовать запах жареного чеснока и свежей зелени, слышать его смех, когда он пробует её кулинарные эксперименты. А ночью, в постели, крепко‑крепко обнимать и вдыхать его запах. Дышать только Шарлем Леклером.       Но сможет ли она?       Одри же знала, Шарль никогда не оставит свою мечту. Никогда не откажется от скорости, от рева моторов, от Монако — своего родного трека, где каждый поворот знаком с детства. Он не переберётся с ней в Великобританию, не сменит асфальтовые виражи на туманные аллеи Оксфорда.       И от этого понимания боль накатывала, как чёрная полоса на белом полотне трассы — резко, неотвратимо. Она представляла их отношения как два болида на параллельных траекториях: они могут ехать рядом, синхронно набирая скорость, но рано или поздно их пути разойдутся на развилке. И кто‑то должен будет нажать на тормоз.       Она снова взглянула на Шарля. Он перевернулся на бок, пробормотал что‑то невнятное, и на мгновение ей показалось, что он видит её во сне — такую же, как наяву: сидящую за столом, с ручкой в руке, с мыслями, разлетающимися, словно искры.       «Что выбрать? — думала она. — Траекторию мечты или траекторию любви?»       Вопрос висел в воздухе, как флаг на старте: красный — стоп, зелёный — вперёд. Но какого цвета будет её собственный сигнал, Одри Бофорт ещё не знала.       Одри медленно закрыла ноутбук. Экран погас, словно отрезав её от мира возможностей, который ещё минуту назад манил яркими картинками будущего. В комнате стало темнее. Солнце окончательно скрылось за горизонтом, оставив лишь бледный отсвет уличных фонарей. В груди разрасталась странная пустота, как будто из неё постепенно выкачивали воздух, оставляя лишь гулкое эхо нереализованных надежд. Она всегда считала себя сильной, способной сделать выбор, взять ответственность за свою судьбу. Но сейчас, глядя на любимого человека, она впервые ощутила, как хрупка эта уверенность.       «А что, если попробовать совместить?» — мелькнула отчаянная мысль. Дистанционное обучение? Летние курсы в Лондоне? Подработка, чтобы оплачивать перелёты? Но тут же сама себя одёрнула: это будут не жизнь, а вечная гонка между двумя мирами, изматывающий марафон без финишной черты.       Она вновь посмотрела на спящего Шарля: его рука инстинктивно потянулась туда, где еще час назад лежала Одри, словно даже в забытьи он искал её тепло. От этого простого движения сердце сжалось ещё сильнее.       Тихо встав со стула, девушка подошла к окну. Город жил своей вечерней жизнью: огни машин рисовали на асфальте причудливые световые дорожки, вдалеке мерцали вывески кафе, где парочки, наверняка похожие на них с Шарлем, пили кофе и смеялись, не задумываясь о будущем.       «Любовь — это не только счастье, — подумала она. — Это ещё и боль выбора. Боль от того, что, выбирая одно, неизбежно теряешь другое».       В голове снова всплыли строки из «Интервью с вампиром» — о вечной жизни, о невозможности вернуться назад, о цене, которую приходится платить за каждое решение. Тогда, на уроке, она не могла сформулировать свою мысль, потому что сама ещё не понимала: любовь в романе — это не романтический идеал, а тяжёлое бремя выбора, от которого нельзя убежать.       Одри опустилась на подоконник, обхватив колени руками. Где‑то в глубине души она уже знала ответ, но произнести его вслух, даже мысленно, было невыносимо трудно. Глубоко вздохнула, пытаясь унять дрожь в пальцах. Она не станет заводить разговор о будущем. Не сейчас. Не в ближайшие дни. Потому что в эту самую секунду, ей хотелось лишь одного — продлить, растянуть, как драгоценный миг, то хрупкое счастье, что было у неё в руках. «Пусть всё идёт своим чередом», — подумала она, и в этой мысли было что‑то от обречённого спокойствия вампира, принимающего неизбежность вечности. Как Луи, который, несмотря на все муки, вновь и вновь возвращался к Лестату — не потому, что хотел, а потому, что не мог иначе.       Любовь, как поняла Одри, часто похожа на ту самую вечную жизнь: ты знаешь, что рано или поздно всё закончится (или, напротив, продлится бесконечно), но всё равно цепляешься за каждый миг, за каждое прикосновение, за каждый взгляд. Потому что именно в этих мимолётных моментах вся суть.       Шарль по‑прежнему спал, и его дыхание звучало как тихий метроном, отсчитывающий секунды их общего времени. Одри осторожно провела пальцами по его волосам, запоминая ощущение тепла, мягкость прядей, едва уловимый запах его шампуня. Она хотела сохранить в памяти всё: как падает свет на его скулы, как подрагивают ресницы, как расслаблены черты лица в безмятежном сне.       «Когда через семестр всё закончится, — думала она, — я хотя бы буду знать, что не упустила ни секунды. Что жила этим, дышала этим, любила без оглядки».       В голове сами собой складывались строки для эссе — не о вампирской любви, а о человеческой, такой же противоречивой, болезненной и прекрасной. О том, как два человека могут быть вместе, зная, что однажды им придётся расстаться. О том, что любовь — это не всегда «навсегда», но всегда — «здесь и сейчас».       Она тихо встала, на цыпочках подошла к столу и открыла тетрадь. Ручка легко скользнула по бумаге, выводя первые слова:

«Любовь — это не обещание бесконечности. Это признание конечности. Это умение ценить каждый миг, зная, что он не повторится. Как вампир, пьющий кровь, мы пьём мгновения — жадно, отчаянно, понимая, что каждое может стать последним».

      За окном город не замечал маленькой трагедии одной девушки, стоящей на пороге взросления. Где‑то вдали раздался смех — звонкий, беззаботный. Одри прикрыла глаза, впитывая этот звук, словно пытаясь запомнить то ощущение лёгкости, которое скоро, возможно, навсегда останется в прошлом. Но для Одри весь мир сузился до этой комнаты, до этого момента, до дыхания человека, которого она любила.       И пусть впереди — неизвестность. Пусть через несколько месяцев всё может измениться. Сейчас она была здесь. Сейчас она любила. И этого было достаточно.       Шарль зашевелился, медленно выплывая из объятий сна. Сначала дрогнули ресницы, потом он приоткрыл глаза — сначала один, потом другой, — и сонно прищурился, пытаясь сфокусировать взгляд.       — М‑м‑м… — протянул он, потягиваясь. — Сколько времени?       Одри замерла с ручкой в руке, боясь нарушить хрупкую тишину. Она не ответила — просто смотрела, как он окончательно пробуждается, как на лице проступает осознание реальности, как в глазах загорается тёплый, узнающий свет при виде неё.       Шарль сел, провёл рукой по взъерошенным волосам и наконец полностью пришёл в себя. Его взгляд скользнул по комнате, задержался на ноутбуке, потом на тетради с только что написанными строками. Он улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Одри всегда замирало сердце.       — Опять не спишь? — спросил он мягко, протягивая к ней руку. — Опять мыслишь о чём‑то глобальном?       Она медленно подошла, опустилась рядом на край кровати. Его пальцы тут же нашли её ладонь, сжали тепло и уверенно. Это простое прикосновение вдруг сделало всё остальное неважным — все вопросы о будущем, все страхи, все невысказанные слова.       — Просто писала эссе, — тихо ответила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.       — «Интервью с вампиром»? — Шарль потянулся за очками, лежавшими на тумбочке, и, надев их, бросил взгляд на исписанный лист. — Ого. Звучит… серьёзно.       Он пробежал глазами по строкам, и на его лице появилось задумчивое выражение.       — «Любовь — это не обещание бесконечности. Это признание конечности», — прочитал он вслух, затем поднял на неё взгляд. — Это… красиво. И правда.              В его глазах не было вопроса, не было попытки углубиться в то, что скрывалось за этими словами. Он просто принял их, как принимал её всю, без попыток разобрать на части, без стремления найти скрытые смыслы там, где их, возможно, и не было.       — Знаешь, — он потянул её за руку, укладывая рядом с собой, — иногда мне кажется, что мы все живём как те вампиры. Вечно гонимся за чем‑то, пытаемся ухватить момент, удержать его… А на самом деле нужно просто дышать. Вот так. Сейчас.       Он обнял её, прижимая к себе, и Одри закрыла глаза, вдыхая его запах, чувствуя биение его сердца. В этот миг всё стало на свои места — не было ни будущего, ни прошлого, ни вопросов, на которые не хотелось искать ответы.       — Да, — прошептала она, уткнувшись в его плечо. — Просто дышать.       Шарль тихо напевал что‑то себе под нос, перебирая её пальцы. Это был один из тех моментов, когда слова не нужны — когда молчание говорило больше, чем любые рассуждения о будущем. Когда любовь была просто любовью — без условий, без сроков, без «если».       И в этом безмолвном согласии, в тепле его объятий, в спокойном ритме его дыхания Одри Бофорт наконец позволила себе просто быть. Здесь. Сейчас. С ним.

***

      Майами, США. 2023 год.       Afterparty GP.       В просторном лофте, залитом пульсирующим неоновым светом, царила атмосфера безудержного веселья. Толпа колыхалась в ритме музыки, бокалы звенели, смех переплетался с басами, а воздух был пропитан смесью ароматов парфюма, коктейлей и предвкушения ночи.       В укромном уголке, вдали от танцпола, Алекс и Нолан погрузились в оживлённый диалог. Их глаза горели энтузиазмом, а жесты выдавали неподдельную увлечённость.       — Ты только представь, — Нолан взмахнул рукой, словно очерчивая пространство будущей экспозиции, — зал в Монако, белые стены, идеальное освещение… И твои работы — как вспышки света в этом пространстве.       Алекс, слегка наклонив голову, задумчиво провела пальцами по краю бокала:       — Боюсь перегрузить пространство. Хочется, чтобы каждая картина дышала, рассказывала свою историю, а не кричала о себе.              — В этом и сила, — возразил Нолан, — твоя сдержанность и есть голос. Ты не навязываешь, а приглашаешь зрителя в диалог. Это и есть настоящее искусство.       — Но как найти баланс? — Алекс нахмурилась, — между тем, что я хочу сказать, и тем, как это воспримут?       — Никак. Ты просто говоришь. А остальное — уже не твоя забота.       Тем временем за барной стойкой, укрывшись от вихря танцпола, сидели Одри и Кика. Мягкий свет бра окутывал их фигуры тёплым сиянием, а в бокалах медленно таяли кубики льда.       Ландо за диджейским пультом творил магию звука: он ловко смешивал треки, а его пальцы порхали над оборудованием. Время от времени он бросал взгляды на стройную блондинку рядом — она улыбалась, кивала в такт музыке, а её длинные волосы переливались в свете софитов.       — Ты как, cher? — Кики осторожно коснулась плеча Одри, её пальцы мягко скользнули по рукаву платья. — Каково быть здесь, зная, что где‑то рядом находится… Шарль?       Одри сделала глубокий глоток коктейля, ощущая, как терпкий вкус виски обволакивает язык. Она медленно поставила бокал на стойку, наблюдая, как свет играет на гранях льда.       — Знаешь, терпимо, — её голос звучал ровно, почти бесстрастно, но в глазах мелькнула тень. — Пока меня раздражает только то, что Нолан весь вечер проводит с Александрой. За обсуждением искусства. Какое‑то сумасшествие — делать это на вечеринке.       Кики слегка приподняла бровь, её губы дрогнули в полуулыбке:       — Может, они нашли друг в друге родственную душу? Искусство — странная штука. Иногда оно притягивает людей сильнее, чем музыка или танцы.       Одри пожала плечами, но промолчала. Её взгляд невольно скользнул по залу, выхватывая знакомые силуэты. Где‑то там, среди мириад огней и движущихся тел, был Шарль — человек, чьё присутствие она ощущала кожей, даже не видя его. Музыка на мгновение затихла, и в этой короткой паузе стало слышно, как где‑то вдалеке смеются, как звенит стекло, как дышит этот огромный живой организм — вечеринка. А потом басы вернулись, и мир снова погрузился в пульсирующий ритм.       Бар утопал в приглушённом свете: янтарные отблески ламп играли на полированных поверхностях, смешивались с сине‑фиолетовыми всполохами неоновой подсветки. Где‑то за спиной гремела музыка, но здесь, у стойки, царила относительная тишина — тот редкий островок спокойствия посреди вихря вечеринки.       Одри крутила в пальцах бокал с олд‑фэшном, наблюдая, как тает лёд, как медленно растекаются по янтарной жидкости тонкие ручейки воды. Кика сидела рядом, подперев подбородок рукой, и в её взгляде читалась та особая, почти материнская забота, которую она всегда проявляла к подруге.       — Знаешь, — начала Кика, и голос её звучал мягко, без намёка на осуждение, — я не могла бы даже предположить, что ваши отношения с Шарлем могли так далеко зайти.       Она сделала паузу, подбирая слова, словно боялась нечаянно ранить. Одри не подняла глаз, лишь крепче сжала бокал.       — Настолько далеко, что ты до сих пор мучаешься после его ухода. Потому что в школе… — Кика слегка улыбнулась, вспоминая, — и на их с Пьером тренировках вы никогда не выглядели как настоящая пара. Вы всегда как будто больше походили на брата с сестрой — настолько тёплые были ваши взаимоотношения, что романтическими их не сочтёшь.       Одри наконец подняла взгляд. В её глазах мелькнула тень усмешки — горькой, почти самоироничной.       — Да, мы были как брат с сестрой, — тихо повторила она. — Пока однажды не перестали.       Кика кивнула, словно подтверждая свои невысказанные мысли.       — Но когда ты после поступления в Оксфорд уехала с сухим прощанием, а потом ещё целых шесть месяцев не отвечала ни на мои звонки, ни на сообщения… я… я поняла, как много это всё для тебя значило. — её голос дрогнул, и она потянулась к руке Одри, осторожно сжала её пальцы. — Я помню, как звонила тебе в тот декабрь. Ты не отвечала. Я писала — тишина. А потом случайно увидела твою фотографию в соцсетях — ты стояла у кампуса, в огромном шарфе, с книгой в руках. И выглядела… потерянной. Я тогда поняла: что‑то сломалось. Что‑то очень важное.       Одри медленно выдохнула, отводя взгляд к окну. За стеклом проплывали размытые огни города, словно отражая хаос её мыслей.       — Ты никогда не рассказывала, что именно произошло, — продолжила Кика тише. — И я не настаивала. Но сейчас, когда ты до сих пор о нём думаешь, хотя уже давно находишься в отношениях с другим человеком… — она сделала паузу, — я не могу и не буду тебя осуждать или говорить: «Allez, Beaufort, laisse tomber, c'est un vrai salaud qui ne mérite même pas un cheveu sur ta tête».       Она слегка наклонилась вперёд, заглядывая в глаза подруги.       — Порой нам нужно гораздо больше времени, чтобы отпустить. Гораздо больше, чем кажется окружающим. И если тебе нужно ещё полгода, год или даже десять лет — это нормально. Это твоя история, твои чувства.       В голосе Кики не было ни капли снисходительности — только искренняя, тёплая поддержка. Она всегда умела так: не давить, не советовать, а просто быть рядом, позволяя другому человеку быть собой — со всеми его шрамами, сомнениями и невысказанными словами.       Одри сглотнула, чувствуя, как в горле встаёт ком. Она хотела что‑то сказать, но слова застряли где‑то между сердцем и губами. Вместо этого она просто сжала руку Кики чуть крепче — без слов, но так, как умеют только те, кто знает цену молчаливой поддержки.       — Спасибо, — наконец прошептала она, и это «спасибо» звучало как признание в чём‑то большем: в слабости, в боли, в том, что она всё ещё не справилась, но хотя бы пытается.       Кика улыбнулась — мягко, понимающе.       — Мы все иногда нуждаемся в ком‑то, кто просто скажет: «Я вижу тебя. Я слышу тебя. И ты не одна».       Где‑то за их спинами музыка сменилась на более медленную, и этот ритм вдруг показался удивительно подходящим — не для танцев, а для разговоров, для признания, для тихого исцеления.       Пьер возник словно из ниоткуда — резко, без предупреждения, так, что обе девушки вздрогнули почти синхронно. Его появление было как вспышка: яркая, стремительная, заполняющая собой всё пространство.       — Куколки, а чего с такими кислыми минами сидите? — его голос звенел весельем, контрастируя с их задумчивым молчанием. — Нужно взять максимум от этой вечеринки, даже если здесь все чествуют Макса!              Он широко улыбнулся, раскинул руки, будто собирался обнять весь мир, и решительно потянул подруг к танцполу. Кика, не сопротивляясь, легко поддалась его напору — её глаза уже загорелись азартом, а губы тронула предвкушающая улыбка. Но Одри осталась на месте, лишь слегка качнулась вперёд, тут же отступив назад.       — Хочу выйти подышать, — бросила она коротко, не глядя на Пьера.       Кика обернулась, в её взгляде читалась неподдельная обеспокоенность. Одри перехватила этот взгляд и поспешила добавить:       — Всё нормально, здесь просто душно стало.       Её голос звучал ровно, почти буднично, но в глубине глаз таилось что‑то неуловимое — то, что Кика слишком хорошо знала и не могла не заметить.       Одри развернулась и направилась к выходу. Стеклянная дверь мягко щёлкнула за её спиной, отрезая от грохота музыки и весёлого гомона. Внезапно наступившая тишина окутала её, как шёлковый кокон, отделяя от всего мира. Ночной воздух был свеж и чист — он ласкал разгорячённую кожу, проникал в лёгкие, вытесняя из головы тяжёлый туман вечеринки. Она глубоко вдохнула, чувствуя, как напряжение понемногу отпускает мышцы, как замедляется бешеный ритм сердца.       Достав сигарету, она щёлкнула зажигалкой. Пламя на мгновение осветило её лицо — тонкие черты, напряжённый взгляд, чуть подрагивающие пальцы. Первый вдох дыма смешался с прохладой ночи, оставив на языке горьковатый привкус воспоминаний. Она подошла к перилам, оперлась на них, глядя на огни города. Они мерцали вдали, сливаясь в размытые полосы света, напоминая ей о том, как всё кажется таким близким, когда смотришь издалека, но стоит приблизиться — и иллюзия рассыпается в прах. В голове крутились обрывки мыслей — хаотичные, колючие, как осколки зеркала. Она затянулась, выпуская дым тонкой струйкой, наблюдая, как он растворяется в темноте.       Память услужливо подбросила картинку: они с Шарлем стоят на террасе его дома в Монако. Он смеётся, рассказывая что‑то нелепое, она хохочет в ответ, запрокинув голову. В тот вечер они строили планы — грандиозные, наивные, полные надежд. Они верили, что всё получится.       А потом он просто ушёл. Без объяснений. Без прощаний. Лишь короткое сообщение: «Я должен попробовать. Прости».       — Не холодно?       Голос за спиной заставил её резко обернуться, пряча дрожь в пальцах за небрежным движением руки с сигаретой. Сердце пропустило удар, потом забилось чаще — так, что она почувствовала пульсацию в висках.       Шарль стоял в проёме двери, силуэт очерчен тёплым светом изнутри. Он выглядел почти так же, как тогда: те же черты, тот же взгляд, только теперь в нём читалась какая‑то новая, осторожная сдержанность. Время будто остановилось, растянулось в бесконечность, позволяя ей рассмотреть каждую деталь: лёгкую тень усталости под глазами, едва заметную морщинку между бровей, напряжённую линию плеч.       Одри молчала, изучая его взглядом, будто пыталась прочесть в его чертах ответ на вопрос, который не решалась задать вслух.       Ветер поднялся, играя её волосами, принося с собой отдалённый гул вечеринки — смех, музыку, звон бокалов. Но здесь, на террасе, время словно застыло, превратившись в густую, почти осязаемую субстанцию.       Девушка затянулась, выпустила дым, наблюдая, как он вьётся между ними, создавая призрачную завесу.       — Давно здесь? — наконец спросил он, голос звучал тихо, почти виновато.       Она пожала плечами, не отвечая. Слова застряли где‑то в горле — колючие, острые, не желающие выходить наружу. Вместо этого она просто смотрела на него, пытаясь понять: что он чувствует? О чём думает? И главное — зачем пришёл?       Одри медленно опустила руку с сигаретой, чувствуя, как напряжённые пальцы понемногу расслабляются. Молчание между ними становилось почти осязаемым — оно пульсировало, дышало, наполнялось невысказанными словами и старыми обидами.              — Давно, — наконец ответила она, голос звучал ровно, почти бесстрастно. — Хотя, наверное, не настолько давно, чтобы успеть забыть, как здесь холодно по ночам.       Шарль сделал осторожный шаг вперёд, но остановился, словно боясь нарушить хрупкое равновесие.       — Я не хотел мешать. Просто… увидел тебя в окне.       Она усмехнулась — коротко, без тени веселья.       — Любопытная причина для выхода на террасу. Обычно ты не замечаешь того, что происходит за пределами твоего мира.       Её слова ударили точно в цель. Он слегка побледнел, но не отступил.       — Знаю, что не заслуживаю даже этого разговора. Но я… — он запнулся, подбирая слова, — хотел убедиться, что ты в порядке.       Одри затянулась, выпуская дым тонкой струйкой. Он рассеивался в воздухе, словно её собственные чувства — когда‑то яркие, а теперь едва уловимые.       — В порядке? — она повернула к нему голову, и в её глазах вспыхнул недобрый огонёк. — Забавно слышать это от человека, который однажды просто исчез. Без объяснений. Без прощаний.       Он глубоко вздохнул, провёл рукой по волосам — тот самый жест, который она так хорошо помнила.       — Я пытался объяснить. В том сообщении…              — «Я должен попробовать. Прости». Да, помню. Очень содержательно. Ты даже не представляешь, как это выглядело. Как будто наши планы, наши мечты — просто пыль, которую можно стряхнуть с ботинок, когда отправляешься покорять мир.       Шарль опустил взгляд, сжимая кулаки.       — Знаешь, что самое странное? — Одри подняла на него взгляд, и в нём больше не было злости — только тихая, усталая печаль. — Я до сих пор помню, как ты смеялся, когда я пыталась приготовить твой любимый пирог и всё сгорело. И как держал меня за руку, когда мы смотрели на звёзды. — голос предательски дрогнул, — И я не могу это забыть. Вот в чём проблема.       Шарль молчал. В голове крутились тысячи фраз, но ни одна не казалась правильной. Как говорить с человеком, с которым ты не виделся восемь лет? С человеком, который когда‑то значил для него буквально всё — даже больше, чем победы, больше, чем аплодисменты трибун, больше, чем запах разогретой резины на старте?              Тогда, в те дни, когда они смеялись, спорили, мечтали, он искренне верил: всё можно совместить. Трасса и любовь. Адреналин гонок и тепло её рук. Но реальность оказалась безжалостной — он выбрал скорость. Выбрал потому, что не знал, как разорваться между двумя вселенными, которые требовали его целиком. Потому что боялся.       «А стоило ли выбирать?» — эта мысль, как заноза, сидела в сознании все эти годы.       — Не так я представляла наш диалог спустя столько лет, — её голос прозвучал тихо, почти безжизненно, но с той самой усмешкой, которую он помнил. Усмешкой, скрывающей боль. — И много лишнего тебе сказала, так что… думаю, Нолан уже успел потерять меня, поэтому я, пожалуй, пойду.       Она сделала шаг к двери, и в этот момент что‑то внутри него взорвалось.       — Слушай, Одри… — Шарль резко протянул руку, схватив её за запястье.       Прикосновение обожгло, как разряд электричества. Тепло её кожи, едва ощутимая пульсация вен — всё это вернуло его в прошлое, в тот нелепый школьный день, когда они яростно спорили о «Грозовом перевале». Она настаивала, что Хитклифф — трагический герой, он — что просто эгоист. Такая мелочь — поругаться из‑за разных точек зрения на литературное произведение, но в этом были они — Шарль Леклер и Одри Бофорт.       В глазах Одри застыли слёзы — прозрачные, блестящие, как капли дождя на стекле. Она тоже вспомнила. Вспомнила всё: и споры, и смех, и то странное чувство единства, которое они так легко разрушили.       — Лучше отпусти, — прошептала она, и в её голосе не было гнева, только усталая, выстраданная мудрость. — Я знаю, ты можешь это сделать. Для меня.       Её слова повисли в воздухе, тяжёлые, как свинцовые облака над городом. Он смотрел на неё — на её бледное лицо, на дрожащие губы, на то, как она сжимает пальцы в попытке удержать себя в руках, — и понимал: она уже приняла решение.       Шарль медленно разжал пальцы.       Как и восемь лет назад.