Глава 1: Сквозь дым и холод.

Цитадель. Крепость среди гор, как тёмная жемчужина среди множества раскрытых только небу створок, укрытых перламутром вечного снега. Каменная, вековая, она хранит в себе столько тайн, что Рунбора лишь удивлялся — как они ещё не начали выпадать из окон? Но за витражами, ставнями и бойницами не мелькали ни загадки, ни призраки, ни чудеса. Поэтому дети лишь облизывали глазами любые двери внутрь, но пробираться не пытались, мирясь с выделенной для них территорией внутри стен — огромным диким садом, казармами, которые за светлость и чистоту таким названием обозвать язык не поворачивался, тренировочными площадками и всей территорией вблизи, в пределах внутренней чаши горной системы. Конечно, мелюзге сразу сказали, что если кто застрянет — выколупывать никто из скал не будет. Рунбора в это искренне верил и боялся, как и многие, хотя слух гулял, что это всё пустые запугивания, и кого-то всё же вытаскивали. Но всё равно интереснее детворе было не в отвесных горах, а в деревушках, что ютились в ущельях и на маленьких плато. Там и ярмарки, и базары, и народ особый. Не просто под оброком ходящие, а те люди, чьи предки в поколениях разной древности по своей воле пошли вслед за орденом в благодарность за их службу народу. Поэтому у каждого была своя родовая история о том, как они оказались в этих холодных, суровых горах: про бои, про сражения и про рыцарскую честь, которые маленькие воспитанники вытягивали клещами с детским фанатизмом. И, конечно, больше всего ценились истории про Старших. Любое упоминание, связанное с ними, мгновенно запутывалось и вплеталось в паутину, соединяющую детей, и чем весомее — тем сильнее прокатывалась цепная реакция, перенося слух из одних маленьких ушей в другие. Айвен и Лоргон. Капитан и заместитель. Палач Божий и Воин Божий. Рыцари. Основа ордена. Их имена тут были везде на слуху, и неудивительно. Было бы странно, если бы здесь царил бесконечный трепет и подобострастие, ведь они периодически проносились на лошадях по дорогам в сторону крепостных ворот, а в редкое мирное время могли даже прогуливаться по делам по улицам или территории Цитадели. Дети каждый раз с замиранием сердца следили за Старшими. У них были на это особые причины, кроме ребяческого восхищения храбрыми воинами из легенд, мифов и сказок. Ведь все они, вся сотня здесь, чтобы стать достойными называть себя их братьями и сёстрами. Как именно — неизвестно, но этому обязательно помогут уроки грамоты, искусства боя и естествознания о мире вокруг, поэтому большая часть старалась прилежно учиться. Ведь больше они ничего не знали. Вся их сознательная жизнь клубилась здесь, в короне острых скал, и призраки прошлого редко и с трудом пробивались из-за зубцов, да и то только в кошмары, коих с возрастом становилось всё меньше. Рунбора же прекрасно всё помнил. И родную деревню, и первую клановую войну как вспышку крови и пожара, и последовавшие за ней. Бесконечные тела, сражения, звон металла и родной язык, угрожающий самой мучительной и омерзительной смертью. Она же и настигла родителей, брызжущая кровожадностью. Свинское надругательство над ещё тёплым телом матери так и стояло перед глазами. И тогда в этой войне не осталось ни своих, ни чужих. В случае угрозы — каждый сам за себя. Выжил — и с богом. Нет — так и будешь лежать в пепелище, пока вороны да звери будут есть твои мягкие ткани. Но при этом на лице — яркая метка, из-за которой примут только в узкий круг именно твоего клана, и больше ни в один уголок огромного мира, поэтому приходилось мириться с той «семьёй», которая есть, потому что других вариантов попросту не дано. Грызлись в войнах так, будто нет никаких ксонов, только осколки, княжества, впивающиеся острыми гранями друг в друга. Помнит Р'унбора, как всё закончилось для него. Так, будто это случилось вчера. Как из огня вышла смертельная Кара. Два воина. Один — совсем как человек, если бы не золотой крест и алые глаза, выпивающие всю кровь взглядом. В них было видно всё: и им не победить, и не убежать, что пришёл тот, кто способен вырезать весь род искусным танцем мистически переливающегося меча. Второй — дьявол во плоти. Тяжёлый шлем с рогами. Сквозь забрало видны два раскалённых угля глаз. Лица не разглядеть, не прочитать чувств. Да хотя бы азарт от боя. Только холодный, безэмоциональный металл. И только тогда Р'унбора увидел, как в последние минуты перед смертью его народ сплотился в ненависти и желании выжить. Плевать стало на кланы, на вязь тату, на принципы. Всё что угодно, лишь бы победить чудовищ. Детская фантазия мгновенно изобразила счастливый мир — все помирились и вместе борются со страшными рыцарями. Её розовое, воздушное стекло мгновенно разбилось вместе с головой одного из дядей от удара тяжёлого шлема лоб в лоб. Осколки больно впились в разум навязчивой идеей: броситься хоть с голыми руками. Выиграть минуту, зажечь снова огонь сопротивления. Стать героем, пусть и маленьким, всегда слабым, всегда недостаточным, но показать, что сопротивляться всё ещё можно. Он собрал всё, что было. Кровоточащее от несбыточных мечт сердце, новую, такую хрупкую, такую же наивную и розовую, как бабочка-однодневка, мечту, последние силы маленького тела, измотанного тренировками не по возрасту, всё бесконечное желание хотя бы после смерти получить одобрение от насмешников, которым и не был нужен: лишний рот, доставшийся после смерти двух воинов, в котором кровожадности не хватало, чтобы свинью для супа прирезать, не залившись слезами. Кинжал тяжёлый. Лезвие пестрит от бликов из-за дрожи рук. Вся сила уходит в ноги. Разбежаться, прыгнуть. Р'унбора не смог даже направить нож. Только тупо сжать. Алые глаза вонзились взглядом. Время будто замерло на мгновение. Золотой крест ослепил, выжигая глаза напрочь. Р'унбора не осознал, что увидел. Только потом, в ночи на своей кровати, среди спящих таких же маленьких соседей, он вспоминал народную присказку: «Глаза — зеркало души». В этих было всё и разом — четыре века жизни, войны, боль, раны, заживающие мгновенно, тяжесть и сила звания Капитана, страдания, принесённые собственноручно либо по собственному приказу ордену. И ему не нужно было понимать, что он видит, чтобы почувствовать и обомлеть. Он захлебнулся в этих озёрах крови и рухнул на землю как мешок с требухой. Ужас, страх, подобострастие, уважение, восхищение — давился ими и душным дымом, вонью крови и от давящего взгляда. Казалось, только его хватит, чтобы размазать по уже окровавленной траве и смешать с пеплом и грязью. Когда слова человека достаточно, чтобы вырезать народ, это можно ощутить кожей. Р'унборе казалось, что мир замедлился до невозможности. Сердце било гонгом в ушах. Треск горящих соломенных крыш и деревянных срубов стоял под черепом, разъедая. Он просто лежал в траве, приподнявшись на локтях, и смотрел на Дьявола. Тот подошёл сзади к тому, кто даже не двинулся, чтобы отбить удар. Или всё же это он вышиб кинжал из детских ладоней? Рунбора не помнит. Болит всё. Дышать нечем. Тяжёлый шлем хищно склонился. Голос за ним — искажённый металлом. Язык незнакомый. Получив кивок, подошёл ближе, опустился на одно колено. Руку с мечом положил сверху. Смотрит, не мигая. Мгновения кажутся бесконечными. Не так сказочных рыцарей описывали в сказках, но Р'унбора вдруг решает, что именно так они и выглядят. Образ дьявола мешается с благородным воином. Но успеть решить, кто же перед ним, мальчишка не успевает. — Тебе мы даём выбор. Пойдёшь с нами либо умрёшь здесь, — на ксонском, с акцентом, но не сильным, слух не режет. Голос спокойный. Даже холодный, на контрасте с полыхающими углями по ту сторону забрала. Из Р'унборы будто вышибли весь воздух. — ...Зачем? — вырвалось быстрее, чем подумал. Зачем он, вражеский ребёнок, не способный оценить здраво свои силы и удержать оружие в руках, им? Съесть? — Рыцарству обучаться. Он буквально слышит отсчёт мгновений терпения, которые от него ждут ответа. Всё вокруг встало. Остатки кланов, ошмётки от собак, грызущих горла друг другу, не сумевших устоять против двух рыцарей, замерли в животном ужасе. И ему дают шанс стать таким же сильным. Чтобы он мог размазать по траве деревню кровных воинов с пелёнок. Предлагают, а не заставляют. Впервые в жизни дают выбор. Его не было, когда набивали на коже клеймо, когда забирали от тел родителей, когда пытались сделать наёмника из ребёнка, который только недавно перестал под стол пешком ходить. Да, выбор сомнительный, смерть или неизвестность, но он есть. Его личный. И он выбирает. Мечась в сомнениях, встаёт и медленно подходит ближе, не сводя глаз с раскалённых углей, не смотрит по сторонам, на людей, которые в одно мгновение стали чужими. Не простят. Никогда не простят предательство. А были ли они когда-нибудь родными? Рыцарь поднимается с колена, нависает тёмной тенью. Мгновение назад он был дьяволом, исчадием ада, а теперь — тот, кто будет учить быть таким же сильным. И только позже Рунбора узнает, Кто стоял перед ним, склонив колено, признавая. Р'унбора смотрит на второго и снова тонет в алых глазах. Тут не дрожь, как от раскалённых углей, а судорога, сковывающая тело. Он чувствует, догадывается, что это его решением было взять с собой маленького ксона. Не думая, отходит, случайно натыкается на хрустящий от крови плащ, сжимает в пальцах, и только когда на плечо ложится ледяная рука, понимает, на кого напоролся, пока пятился. Чуть не отлетает, но через прикосновение передаётся железное, холодное спокойствие, вместе со звоном доспеха на руке. Не съедят же? Точно? Кто-то в толпе кричит хрипло: — Почто детей-то забираете?! Все забрали, твари, их-то за грехи какие?! — Да ты не видишь, по воле своей пошёл! Бесчестное отродье! Р'унбора чувствует, как слёзы, накатившие от дыма, срываются вниз по щекам, размывая сажу. Но не может перестать слушать. Сколько бы лет ни прошло, он всегда будет и останется для них не более чем разочарованием. С тех пор как любовь стало необходимо заслужить. Но будет ли с ними, другими, иначе? Назад дороги нет, убьют либо свои, либо чужие, хотя непонятно, кто уже и где. Слух цепляется за гулкие слова под шлемом. Похоже на вопрос. Рука, вполне себе человеческая, только до ужаса холодная, похожая на бледного паука, спокойно лежит на плече. И Р'унборе хочется стать такой же, как она. Чтобы не дрожала под пятнами крови, чтобы оружие держала ровно и чётко. Поднимает взгляд, но в алые глаза не смотрит, куда-то в грудь. Он не понимает, как к нему относятся, когда смотрят так. Кажется, что в каждую секунду либо голову снесут, либо улыбнутся. Кто он такой, если воин, похожий на дьявола, спрашивает у него что-либо? Да и прежде чем опуститься к Р'унборе, он тоже обратился. Спросил разрешения. Далее в разговоре — короткий ответ. Шлем опускается. Угли смотрят остро, колюче. — Как тебя зовут? — Р'унбора... И его уводят. И вся жизнь взрывается, встаёт с ног на голову, начиная с этого истребления деревни. Потом — короткий путь через лес в лагерь, где вокруг — множество мужчин и женщин. Все они расступаются, смотрят странно, с непониманием, но без осуждения. Оно есть, гнилое и склизкое, во взглядах позади, но Р'унбора не успевает рассмотреть. Его передают из рук в руки. В них — ни ненавидящих тычков, ни заботы. Какое-то равнодушие. Поэтому он старается помнить холодную ладонь. Она хоть и похожа на паука, но кажется, тогда, держась за окровавленный, вроде бы родной кровью плащ, не умея остановить собственные слёзы, цепляя на периферии зрения фиолетовые переливы двуручного тяжёлого меча, Р'унбора чувствовал себя неправильно защищённым. Он не заметил, как, но за всё время передачек из рук в руки из имени исчезла та характерная ксонская пауза. Мгновения раздумий — и стало понятно, что ещё с самого начала. Тот рыцарь гулко из-под шлема произнёс с акцентом, без паузы. И Р'унбора стал просто Рунборой. Он не успел обидеться или удивиться, потому что вдруг оказался в руках женщины с изуродованным шрамом лицом, короткой стрижкой и красивым музыкальным голосом. Она криво улыбается ему, подсаживает на свою лошадь, сама садится сзади, и начинается дорога в два дня. В пути не говорят, и с ней Рунбора больше не плачет. Только ночью, когда вокруг — кромешная темнота. Заворачивается в чужой дорожный плащ, слушает чужой насвистываемый мотив и тихо пускает слёзы в траву. Ему всё мерещится мама. Что она там, среди вопящей возмущением толпы. Вместе с отцом смотрит с отвращением, с омерзением. Он — всё, что у них осталось, и где он теперь? Едет учиться у тех, кто вырезал жалкие остатки клана. Даже убежать не может, потому что страшно. Чуть имя не отдал, так безропотно. Удивительно, что его вообще оставили, только изменили на свой лад. Может, даже случайно, ненамеренно — так хочется верить в лучшее... Могли вообще другим окрестить, а ведь это всё, что осталось от родителей. Потом — вечер, холодные горы, стук зубов, сумрачные ущелья, шум деревни. Крутит головой по сторонам, вслушивается, ловит слова, глохнет от какофонии звуков. Видит крепость — и дыхание замирает. Прекрасная и суровая, простая и величественная, она царапает шпилем голубое небо, разрезая лёгкие перистые облака. Потом снова передачки из рук в руки. Вдруг бадья, в которую сильные, женские, грубые руки окунают с головой и натирают так, будто смывают все грехи. Новая рубаха и штаны пахнут ядрёно и приятно. Вдруг толпа детей, шум десятков разных языков. Все давятся, толкаются. Он даже не успевает ничего рассмотреть. Его тоже не успевают рассмотреть любопытные круглые глаза: уже зовут куда-то. Орда детей затекает под навесы, толкается, вытягивается в три длинные вереницы к котлам, у которых раздают миски с едой. Вкусно пахнет кашей. Рунбора вспоминает, что ел последний раз два дня назад. Не решается поблагодарить толстощекого мужчину на ксонском, просто кланяется и садится на своё место. Давится горячей кашей, обжигает язык, горло, чувствует взгляды со стороны, краснеет до ушей. Выглядит глупо, как оголодалый подобрыш. Но потом замечает, что не он один так ест, и немного успокаивается. Так он и оказался в Цитадели. На уроках и вне их старательно учился языку, чтобы понимать всех. Старался заговаривать с няньками и с другими взрослыми, но они почему-то очень странно смотрели и молчали. Когда восхищение и страх перед новым миром спали, мальчика пронзило отвратительно несправедливое озарение. Все окружающие его дети не знали, кто они и откуда. Либо знали, но немного, очень быстро забывая свой прежний язык. Никто не знал, кто они, к какому народу принадлежат — не то что няни, даже сами дети. Но у него буквально на лице написано. Выбито. Как клеймо принадлежности. И это не забыть, не стереть, не замазать. Пока всё вокруг медленно, но верно становится просто детьми, без рас, он — ксон. И ребята начинают сначала бездумно повторять за няньками, а потом намеренно. Игнорируют, молчат, смеются. Это же так весело — бегать от мальчика с большими, наивными, синими глазами, который старается что-то сказать на ломаном языке, протягивая каштаны. И Рунборе обидно, настолько, что он нарушает свою клятву не плакать. Но только ночью, под одеялом, прижимая гладкие орехи к груди. Пожар и рыцари будто стали дурным сном. Будто их и не существует вовсе. Где они? Продолжают вырезать ксонские княжества? Или, может, ходят по огромному замку, куда детей не пускают? Кто они такие? И спросить даже никак — не много он слов знает, описать не сможет, имён-то подавно не запомнил, пока его из рук в руки передавали. Спасение приходит оттуда, откуда его стараются преподнести — из молитв. Сначала не понимая смысла, просто повторяя звуки, потому что надо знать, учителя просят, а потом всё более осознанно он начинает обращаться к Высшему. Поначалу кажется, будто к Нему можно обращаться только в особой форме, красивой, стихотворной, которую можно мягко пропеть. Но потом Рунбору прорывает, и он просто начинает говорить. Рассказывает про себя, про то, как жил и как живёт сейчас. Как у него дела, какое сегодня было красивое небо, и что у него уже хорошо получается говорить, не запинаясь. Всё ещё до ужаса обидно из-за детей, забавы которых превращаются в издевки. Просто со зла или со скуки. Но когда обращаешься к Нему, становится чуть легче. Кажется, что Он отвечает, но сердце сжимает холодная рука страха. А если Он тоже оставит? Как оставили мама и папа, как оставили рыцари из страшных, но сказок? И когда казалось, что он окончательно запутался, всех в ночи собрали на поляну для какого-то важного объявления. Сотня детей не влезла ни под какие своды, поэтому они садились прямо на траву, зевали или подозрительно озирались в сторону учителей, священников и воспитателей, мелькающих среди стволов деревьев. Рунбора понуро отрывал лепестки у какой-то жухлой ромашки, потом выбросил и обнял колени. Большинство сидели кучками друзей, ближе к деревьям поляны на противоположной стороне от того места, где ходили наставники и воспитатели. Рунбора пристроился к липе с краю в надежде, что здесь будет собирать как можно меньше лишних взглядов. Это постоянное внимание, скользящее по коже лезвием, соскребая до саднящей красноты... Но тут сзади раздался шорох. Рунбора вздрогнул. Севший сзади ребёнок вздохнул и притих. Мальчик тихонько обернулся. Оннун, чуть помладше самого Рунборы, прослыл невероятным драчуном. И плаксой. Острое чувство справедливости не давало ему покоя. Он пытался разнимать драки, ввязываясь в самую гущу событий, помогал девочкам хоронить всех маленьких пичуг, разбившихся о цветные витражи церкви, роняя в землю крупные слёзы из синих глаз. Даже за Рунбору однажды заступился, пошёл один против пятерых. Получили в итоге оба, но никто из насмешников не ушёл, как обычно, гогоча. Рунбора не совсем его понимал, но хотел бы понять. Всё-таки такой же синеглазый мальчуган не обращал никакого внимания на алые узоры тату или на почти всеобщую неприязнь. Он жил своим маленьким детским существованием по какой-то своей идее. — Как думаешь, на кой нас созвали? — Оннун был весь чумазый, будто пару раз ткнулся лицом прямо в землю и проехался по ней. Рунбора, стараясь стойко и по-рыцарски скрывать свою нерешительность, при этом не спугнув заговорившего с ним мальчишку, ещё чуть повернулся, прислонившись к дереву спиной. — Если честно, даже представить не могу, — Рунбора шмыгнул, снова накручивая измученную траву на пальцы. — Никогда ранее не видел учителей таковыми. Оннун что-то промычал, похожее на согласие, и принялся отряхивать острые коленки в штанах из мешковины. — Носятся как заскуроченный муравейник. Рунбора улыбнулся. Правда, похоже. И, не найдя темы для разговора и других занятий, принялся отслаивать тонкие травинки с позеленевших ладоней. Увлёкшись, он не заметил, что на поляне затаилась тишина, пока его не ткнул острый локоть под бок. Рунбора вздрогнул, поднял взгляд на Оннуна. А тот, широко распахнув синие глаза, кивнул куда-то на другую сторону. Рунбора повернулся следом и обомлел. Сердце пропустило несколько ударов подряд. Среди привычных лиц учителей, свечей и факелов в сумраке виднелись две золотые искры. Два креста. В темноте лиц практически не разглядеть, их постоянно заслоняли другие. И Рунбора чувствовал, как при виде них затаили дыхание все — и дети, и взрослые. А потом он чуть не вскочил, когда из муравейника ближе вперёд, к границе лунного света, подалась фигура в алом пальто. Ни доспеха, ни шкуры, ни тяжёлого шлема. Только меч в ножнах. И глаза совсем не красные, сейчас не скрытые забралом, наоборот. Синие, как вечерняя синева, отступившая от ночи совсем недавно. Холодным взглядом он прочесал всю ребятню, будто не замечая их детского восхищения, и все они будто пришибленные, сжались и опустились. Рунбора не сразу поверил своим глазам, что это тот самый Дьявол. Как тихо пропищали девочки где-то в кучке рядом — слишком красивый. Тот, в деревне, в пламени, больше походил на исчадие ада, грозное и юродивое. Но, несмотря на то, что даже золотые буквы из-за ножен на мече было не видно, Рунбора поверил. Светлый хвост, собранный на затылке, руки, больше похожие на пауков, которые вытянули не одну жизнь и теперь покоились, скрещённые на груди, в ожидании следующего призыва. Даже взгляд был похож. Пусть и не кроваво-красный. Мальчику на мгновение вдруг стало так легко и спокойно. Что рыцари не предали, не бросили и вернулись. Второй тоже, наверное, рядом? Они с Оннуном бездумно прижались друг к другу. Рунбора чувствовал, что мальчишка тоже знаком с синеглазым рыцарем, но спрашивать не решился. Да и не задумывался особо. Он по новой прокручивал тот день, когда всё встало с ног на голову — нападение, пожар, предложение, мечта стать таким же сильным. Ему обещали обучение рыцарству, но пока ничего из этого не наступило. Был язык, была письменность, чтение, была история, были всякие обучающие игры, но ничего рыцарского. Рыцарь у дерева не двигался. Дети же, отмерев, тихонько зашевелились. Всё-таки холодно вот так на голой земле сидеть. Рунбора шмыгнул носом и поёжился. Холод от остывающей земли забрался под рубаху. И стоило ему на миг отвлечься, как вдруг его будто окатило ледяной водой. Подняв взгляд, он встретился с глазами, такими же синими, как у него самого. Одного мгновения хватило, чтобы из тела вытянули душу. Снова то же ощущение, которому Рунбора только чуть позже получит объяснение. Всего за одно мгновение он увидел четыре века жизни и сражений, борьбы с Безумием и преданной веры в Высшего. И тут рыцарь отвёл взгляд и поднёс руки к губам, сложив их в что-то вроде лодочки. «Замёрз, наверное», — промелькнуло в голове Рунборы. И тут вдруг рыцарь подул, сдувая что-то невидимое с ладоней. С кончиков пальцев соскользнула волна сияющих синих огней. Они накрыли детей, окутывая облаком разноцветного света. От каждой искры исходили лучи неповторимого оттенка. Малиновые, голубые, жёлтые, зелёные, алые. В восхищении Рунбора вскочил на ноги. Рядом подлетел Оннун. В одно мгновение мрачная ночная поляна превратилась в разноцветную сказку. Восторг, страх перед неизвестным, эйфория от настоящего сказочного чуда затопили с кончиков промёрзших пальцев до макушек. На поляне зависла тишина. Казалось, слышно часы на огромной башне, как они отсчитывают секунды. А потом дети сорвались. Пара случайных прикосновений — и стало ясно, что огни безобидны. Все ожидали от мрачного рыцаря либо обжигающий жар, либо холод. Но искры оказались лёгкими, тёплыми и прыгучими. Они легко отскакивали от ладоней, уворачивались и прятались в траве. Рунборе глубоко в груди стало щекотно от смеха, но порыва хватило только на улыбку. Очень уж сильно на него давили все это время неопределенность и страх перед неизвестным. Он всё-таки смог зажать в ладонях горсть света, поднёс к глазам, рассматривая. Лучистые шарики все норовят выскользнуть из пальцев и затанцевать вокруг. За шумом, гомоном и смехом никто не заметил, как на поляну вышел второй рыцарь с золотым крестом, а когда заметили — как по команде обомлели и притихли. Щёки красные. Глаза шальные, искристые, головы лохматые. Рыцарь представился Айвеном — капитаном рыцарского ордена крестоносцев. Его голос, чёткий, но не резкий, разносился по поляне, заливаясь в уши магической патокой. Алые глаза очаровывали красными озёрами. Его невозможно было не слушать. Как птахи, замороженные змеёй, дети слушали речь. — Я и брат мой, Лоргон, мой заместитель, будем вместе с учителями обучать вас многим искусствам, необходимым для становления рыцарями. По исходу срока каждый из вас получит право стать нашими братьями и сёстрами. Но всё зависит исключительно от вашего итога. Со следующего восхода солнца начинается ваша новая жизнь. В начале каждого дня будет объявляться расписание. Повторять никто не будет, поэтому если мимо ушей своих пропустите — пеняйте на себя либо спрашивайте у товарищей. Вы больше не дети, но пока и не рыцари. Посмотрим, кем вам суждено стать. Рунбора с каждым мгновением всё меньше верил. Это ведь просто сказочный сон. Конечно, он фантазировал, представлял, пытался изобразить себе рыцарские тренировки. Но он почему-то был уверен, что те два рыцаря, два крестоносца, не стали бы учить их лично. У них — война, погань, орден, а детей очень много. Да и все эти огни, абсолютная несхожесть этих людей с теми могущественными воинами, которых он видел в огне. Именно людей, не демонов. Сейчас они выглядели такими... человеческими, живыми, но всё так же внушали благоговение, просто без животного ужаса. И Рунбора будет учиться у них! У Айвена и Лоргона! Двух могущественных рыцарей, способных вдвоем стереть с лица земли множество воинов и чудовищ! Так маленький ксон и попал в Цитадель – монументальную крепость среди гор, клокочущее сердце Ордена. Здесь он получил невероятный шанс, один на тысячу – стать кем-то большим, чем даже ксонский князь. Здесь ему впервые дали выбор. И он ни разу о нём всерьёз не пожалел. Да, тренировки были жестокими. Да, иногда жёсткие удары и критика наотмашь доводили до злых, мелких слёз и стёртых в кровь ладоней. Да, злые дети, не оправдавшие ожидания, из зависти к упёртому мальчику не отцепились от него, становясь всё ядовитее. Именно они раз за разом напоминали Рунборе, что он – вражеский выродок. Но он не сдавался. Дул на раны, резко стирал слёзы, собирался и снова самым первым шёл на полигон к Лоргону, пока все в страхе жались по кустам. Заместитель оказался гораздо страшнее капитана. Его постоянная, некая издёвка, прямые колкие слова, даже некая грубость. В отличие от Айвена, он не отвечал на посторонние вопросы. Капитан иногда появлялся во внутреннем дворе вне полигона, улыбался детям – еле заметно, мог даже заговорить. Лоргон же на всю грудь и лоб написал невидимыми чернилами: «Не лезь – убьёт». Ходили слухи, что когда самый последний заканчивает на полигоне, он исчезает прямо в воздухе. Однажды Рунбора специально и довольно нагло напросился последним, чтобы проследить, и убедился. Лоргон, вернув деревянный меч на стойку, бесшумно растворился. Этот маленький кусочек магии Креста, о которой рассказывали детям, вызывал почти фантастический взрыв энтузиазма. Помимо полигона Лоргон очень редко, но появлялся на воскресных службах. Стоял среди толпы, в одной черной рубахе и штанах, без плаща, пальто, меча и всего остального. Чуть чаще него там оказывался и Айвен. Хоть Лоргон обычно старался не попадаться лишний раз на глаза, вместо него часто на территорию к детям заглядывал Ведьмак – огромный белый полярный волк, в холке ростом с человека, с золотым крестом на лапе. Учителя между собой называли его по-умному «эксперимент», дети – по кличке. Ведьмак иногда ложился на полигон у каменной стены в тень, наблюдая за тренировками хозяина, сам по себе слонялся по территории, и очень редко, но давал себя погладить по боку. В основном он спал, будто отдыхал от чего-то. Ведьмак к Лоргону практически не подходил, но постоянно находился неподалеку, если крестоносец так же находился на территории. Если видишь волка, значит хозяин может быть где-то рядом. Так же работало и в обратную сторону. Дети его обожали. Рунбора мечтал прокатиться, но лишь смотрел в умные черные глаза и таскал черный хлеб с кухни. Ведьмак очень любил мягкие горбушки, и благородно нарушал свое хладнокровное спокойствие ради перекуса. Вообще, по сути, Рунбора должен был прослыть любимцем. Всегда первый идёт, упорно тренируется вне занятий. Только вот ни то, ни другое не работало на Айвене и Лоргоне. Первый поощрял любое рвение, выделяя действия, а не ребёнка. Второй, наоборот, самых ярых упорнее хлестал палкой. Рунбора почти поверил, что это из-за ксонства, пока однажды Оннун, избитый до бурых пятен, не похвастался, что крестоносец на прощание бросил ему: «Хорошо». Сказать, что все обомлели, – это ничего не сказать. После этого очень быстро выяснилось, что лентяев Лоргон практически не бил, но зато без конца сбивал с ног, вываливая в грязи. И почти ничего не говорил. Разве что скупое «плохо» или «отвратительно». Зато самых упёртых лупил от души и подробно разбирал удары и ошибки. За грубость, резкость и скрытность Лоргона, в рифму к имени, Рунбора прозвал его Драконом. Кличка прилипла мгновенно, и как же все боялись, что Дракон её случайно услышит. Вместе с этим медленно к Рунборе угасла всякая ненависть, а потом появилась и симпатия – особенно у тех, кто раньше не плевался ядом в его сторону так открыто. Спокойный мальчуган, упорно идущий к поставленной цели. Он мог и удар помочь отточить, и с языком подсказать, и географию разобрать. Рунбора не сразу понял своего счастья, а когда понял, почувствовал себя в свои десять лет слишком взрослым. Не было вспышки радости, чтобы прыгать до потолка. Счастье скорее была как мёд – тёплая и тягучая, заполнила сердце, смешавшись с остаточным дёгтем. Бесконечные труды начали приносить первые плоды. Его приняли и признали, хоть и не сразу. Из мальчика для битья он превратился в одного из лучших учеников. Характер тоже изменился. Все упорство, раньше брызжущее наружу искрами и иногда слезами, ушло во внутрь, превращаясь в мощнейший двигатель. Рунбора стал спокойнее, молчаливее, внимательнее. На формирование ребенка достаточно повлияло то, что он помнил свое прошлое в подробнейших красках, но благодаря этому он мог по достоинству оценить свое настоящее и будущее.