Трещина в пустоте

В поместье стояла гулкая тишина. Свадебный шум давно стих, гости разъехались, на мраморных ступенях ещё тлели угли факелов, а в огромных залах остался только запах вина и цветов, смешанный с чем-то тяжёлым, затхлым — памятью о недавнем веселье. В воздухе витала та самая пустота, которая всегда остаётся после праздников, — опустошающая и невыносимая. Гермиона сидела на краю кровати, не раздеваясь. Шелковая ткань платья липла к коже, будто чужая, ненужная, навязанная. Она не плакала. Слёзы давно стали редкостью, почти невозможностью. Вместо них внутри пустовало. Сегодня она видела его — не того Драко Малфоя, с которым была вынуждена жить, а жениха. Он стоял рядом с Асторией, и их руки касались друг друга лишь формально. Поцелуй, обмен кольцами — всё выглядело красиво, достойно, правильно. Но не было ни искры, ни тепла. Даже стоя рядом, они казались далекими, как статуи в склепе. И всё же сердце Гермионы било не об этом. Нет. Оно било о другом. О том, что когда-то был Орден. Гарри, Рон, Джинни, все — живые, верящие, борющиеся. Теперь этого не было. Всё разрушено. Драко разрушил. А она — жива, сидит здесь, в его доме, среди этой холодной роскоши. Жива, но для чего? Чтобы помнить, что она теперь принадлежит ему? Ты его рабыня. Эта мысль вернулась резко, как удар. Будто откуда-то из глубины памяти. Рабыня. Не союзница, не пленница даже. Трофей. Игрушка, которой не дали умереть. И эта мысль, вместо того чтобы вызвать ярость, вызвала пустоту. Ей не хватало сил злиться. Она только сидела, и изнутри разливалось бессильное ощущение безысходности. За окнами шумел ветер. Ветки били по стеклу. Гермиона сжала ладони, пытаясь почувствовать хоть боль от ногтей, врезающихся в кожу. Но и эта боль была тусклой. Она вспомнила Гарри — его лицо, когда он впервые заговорил о надежде. Вспомнила, как Рон смеялся за ужином, как миссис Уизли поправляла салфетки, а Джинни спорила с близнецами. И вдруг — то, что Драко сказал тогда, жестко, холодно: «Орден пал. Но Поттер жив. И твои Уизли тоже». Она жива. Они — где-то там. Но между ними — бездна. Дверь в её покои скрипнула. Она вздрогнула. Не сразу поняла, кто вошёл. Но тень, силуэт — она узнала его сразу, ещё до того, как он сказал хоть слово. Драко. Он не был в свадебных одеждах. Белая рубашка, ворот расстёгнут, на лице — след усталости. Он закрыл дверь и задержался, опираясь на косяк. Смотрел на неё, но не спешил приблизиться. — Ты не спишь, — сказал он тихо. Гермиона усмехнулась, коротко, безрадостно: — Сложно спать, когда в доме праздник. Он не ответил сразу. Медленно сделал шаг, ещё один. Его шаги звучали слишком громко в этой тишине. — Это не праздник, — произнёс он наконец. — Это сделка. Она подняла глаза. На мгновение ей показалось, что в его голосе мелькнула тень усталости, разочарования. Но он стоял всё так же прямо, холодно, как всегда. — Для тебя, может, — сказала она. — А для неё? Ей не нужно было уточнять, о ком речь. Драко усмехнулся, криво, даже горько: — Для неё тоже. Гермиона замолчала. Эта фраза ударила по ней неожиданно. Она вдруг поняла: в их браке нет победителя. Астория не жена — заложница своего имени. Он не муж — пленник чужой воли. И только она, Гермиона, была… чем? Игрушкой? Символом? Живым напоминанием о том, что он смог? Он подошёл ближе. Сел на край её кровати, слишком близко. Гермиона почувствовала запах вина и чего-то ещё, знакомого, его собственного. — Ты думала, я пойду к ней? — спросил он тихо, почти насмешливо. Она не ответила. Смотрела в пол. Он наклонился ближе, почти касаясь её лица своим дыханием: — Нет, Грейнджер. Я пришёл к тебе. Внутри у неё всё сжалось. И не от страха — страх был привычным, притупленным. А от чего-то иного: от осознания, что даже сейчас, когда он говорил эти слова, пустота внутри отступала. Ненадолго. Но отступала. Она должна была возмутиться. Оттолкнуть. Напомнить себе: рабыня. Но сил не было. В её пальцах дрожь, в груди — комок. И только мысли: почему я не могу ненавидеть так, как должна? Драко смотрел на неё долго. Его рука коснулась её щеки — не мягко, нет, властно, словно проверяя, существует ли она на самом деле. — Ты всё ещё думаешь о них? — спросил он. Его голос был низким, напряжённым. Гермиона закрыла глаза. — Всегда. Он усмехнулся. Но в этой усмешке не было торжества. Было что-то другое, незнакомое. — Значит, они всё ещё сильнее меня, — сказал он медленно. Она открыла глаза. В его взгляде не было злобы. Но и мягкости не было. Лишь что-то холодное, уставшее. И в тот миг она поняла: он тоже пуст. И эта пустота встретилась с её. Он не отпустил её губы, даже когда дыхания стало не хватать. Словно хотел, чтобы она захлебнулась в этом поцелуе, в его власти, в осознании того, что сопротивления больше нет. Гермиона впервые за долгое время почувствовала, что сердце колотится так, будто вырывается наружу. Пустота дрогнула. Но не для того, чтобы наполниться светом — напротив. В трещину хлынуло что-то другое: тяжёлое, обжигающее, неправильное. Я его рабыня. Мысль билась в голове, но не спасала. Она только сильнее вонзала когти. Его руки скользнули вниз, к её талии, прижимая к себе. Слишком близко, слишком властно. Гермиона хотела оттолкнуть, но руки остались без движения. Словно тело и разум разошлись, и теперь она жила только дыханием и его силой. — Вот и всё, — прошептал он между поцелуями. — Так и должно быть. Ты знаешь. Она не ответила. Только всхлипнула — тихо, без слёз. Он усмехнулся краем губ. — Это не плач. Это признание. Его голос был жёстким, но низким, почти интимным. И это ломало сильнее, чем крик. Она вспомнила — Орден, друзья, огонь. Всё кончено. Осталась только эта тишина, этот мрак и он. Драко отстранился на миг, чтобы взглянуть ей в глаза. В его взгляде не было мягкости, не было тепла — только собственность. И Гермиона вдруг поняла: он даже не сомневается, что она останется. — Скажи, — потребовал он. — Чья ты. Она открыла рот, но горло сжалось. Ответа не было. Ни «твоя», ни «нет». Только глухой вдох. Он снова прижал её губы к своим, жёстко, властно, так, что мысли исчезли. И в этой тьме она почувствовала, как тело сдаётся быстрее, чем разум. Его ладони скользнули по её спине, спустились ниже. Она дрожала, но не отстранилась. Нет сил сопротивляться. Пальцы его коснулись кожи под платьем, и Гермиона содрогнулась, вцепившись в ткань его рубашки. Сопротивление? Просьба? Или отчаяние — неясно. Он разорвал расстояние между ними полностью, и она ощутила его дыхание у шеи, его губы, его зубы, оставляющие следы. Каждый поцелуй был клеймом, напоминанием: ты моя. — Ненавидь меня, — прошептал он, кусая её кожу. — Но не сопротивляйся. И она не сопротивлялась. Словно всё в ней — память, боль, ненависть, ярость — сплавилось в одно: в смирение перед пустотой. Он владел ею не потому, что сломал её тело. А потому, что у неё не осталось сил удержать душу. Его движения становились всё резче. Он увёл её к постели, прижимая, не давая уйти. Она шла, не поднимая взгляда, ноги подгибались, но он держал её крепко, словно куклу, словно вещь. И когда она оказалась на постели, он посмотрел сверху вниз, и взгляд этот был холоднее любого заклятия. — Теперь ты скажешь. — Он наклонился, обжигая дыханием. — Или докажешь. И она доказала. Не словами — телом, которое не сопротивлялось. Губами, которые не оттолкнули. Вдохами, которые срывались слишком часто. Взглядом, который не поднялся больше. Это не было любовью. Не было страстью. Это было владение и пустота. Но где-то в этой пустоте, в самом её дне, Гермиона ощутила странное: слабую искру, крошечный огонёк, похожий на то, что она ненавидела сильнее всего — на желание. И от этой мысли стало страшнее, чем от всего, что он сделал. ———— После их близости спальня была наполнена тяжёлым молчанием. Драко сидел на краю кровати, спиной к окну, и его лицо оставалось непроницаемым, холодным. — Я уезжаю, — сказал он ровно, — по делам лорда. Пять дней. Ты останешься одна. Слова его ударили Гермиону, как холодный поток воды. Пять дней. Пять дней в этом доме, где каждый звук казался угрозой, где каждая тень шептала: ты теперь ничья, кроме него. Она кивнула, не в силах сказать ни слова. Пустота внутри росла с каждой секундой, с каждым дыханием. Вдруг весь мир вокруг стал чужим, пустым и холодным. День первый Тишина стала давящей. Каждый скрип пола, каждый шорох за стеной напоминал о том, что её никто не защитит. Мысли о погибших Орденовцах, о разрушенных планах и утраченных друзьях не отпускали. Она снова и снова вспоминала Гарри, Рона, их надежды и их смех, теперь мёртвый в её памяти. Пустота была осязаемой, она чувствовала её во всём теле, во всём воздухе. День второй Астория пришла без предупреждения. Её взгляд был ледяным, улыбка сладкой, но смертельной. — Ты одна, — сказала она медленно, словно наслаждаясь каждым словом, — и в этом доме никто не защитит слабых. Ты слаба, Гермиона. Ты ошибёшься — и последствия будут ужасными. Гермиона почувствовала, как грудь сжимается. Каждое слово Астории было ударом. Она понимала, что в этом доме она действительно — ничья. Понятно было о чем она. День третий Тишина дома стала пыткой. Она сидела у окна, наблюдая серое небо, и всё вокруг казалось давящей пустотой. В голове крутились лица погибших, лица друзей, которых она не смогла спасти, и чувство беспомощности разрывало её изнутри. Когда эльф принес ужин и исчез, руки дрожали. Она схватила тарелку, и в порыве отчаяния разбила её о пол. Гермиона почувствовала злость и бессилие, и в этом моменте мысли о смерти стали слишком близки. Она подготовила все для этого. Она может передумать,но ее мысли уже взяли вверх.Ее уже ничто? не остановит. Так,стоп .Ей надо время подумать День четвёртый Астория вернулась. Её голос был ледяным: — Ты никому не нужна. Только он держит тебя на плаву. Без него ты умрёшь, — произнесла она, словно наслаждаясь каждым словом. Гермиона поняла, что больше не может оставаться одна. Пустота внутри стала почти физической болью. Ночь. Мёртвая тишина,холодно,пусто,тихо — Зачем ей жить? Она взяла осколок от той разбитой тарелки,осмотрела.Острый. Дрожащими руками преподнесла к запястью. Закрыла глаза. Орден,Гарри,Рон,Джинни,Смерть,Пустота,Одиночество,Изнасилование,Боль. Зачем ей быть тут? Если она живет просто так? Быть игрушкой Малфоя? Гермиона тихо рассмеялась. Вот если бы он был тут,этого бы не было Гермиона приблизила осколок к запястью Резкий надрез.Еще.И еще.. Драко вошёл в комнату тихо, почти бесшумно, но каждый шаг его отдавался в сердце Гермионы как удар. Его взгляд мгновенно упал на осколок в её руке, на тонкую дорожку крови. Он замер, не делая резких движений. Его лицо оставалось почти без эмоций, но в глазах вспыхнула тревога. — Гермиона… — произнёс он мягко, почти шёпотом, — что ты делаешь? Он подошёл, удержал её руки, забрал окровавленный осколок. Его присутствие одновременно ломало и спасало. Она почувствовала себя полностью зависимой. Он держал её близко, и впервые Гермиона осознала: без него она не просто боится — она не может жить. Пустота внутри осталась, но теперь она была с ним. Он мягко прижал её к себе, и Гермиона почувствовала, как страх и пустота начинают медленно рассеиваться. Его прикосновение было и силой, и защитой одновременно, как будто он говорил без слов: «Ты в безопасности со мной». — Слушай меня, — сказал он чуть громче, но всё ещё тихо, — я не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Никогда. Она закрыла глаза, прижимаясь к нему, ощущая тепло его тела, его дыхание. Сердце колотилось, но вместе с этим пришло странное облегчение. Пустота не исчезла, но рядом с ним она перестала казаться бездонной. Драко провёл рукой по её волосам, осторожно прижимая её к себе сильнее, и сказал мягко: — Ты не одна. Никогда. Она предала всех. Орден.Гарри.Рона.Друзей Себя.