visio nocturna

2:32 Ночи. Хогвартс спал, окутанный серебристой дымкой. Лунный свет струился сквозь витражи, рисуя на каменных полах причудливые узоры – то синие, как глубины Черного озера, то кроваво-красные, как рубины в короне Годрика. Драко шел босиком, его бледные ступни тонули в ледяной сырости древних камней. "Это безумие", – стучало в висках. Но ноги несли его сами – мимо дремлющих рыцарей в доспехах, мимо сонного Пивса, свернувшегося клубком в нише, мимо зеркала, в котором мелькнуло его искаженное отчаянием лицо. Тени шептались за его спиной, цепляясь за полы шелковой пижамы. Он шел к ней. Он больше так не мог. Гриффиндорская башня встретила его теплым дыханием, пахнущим корицей и пергаментом. Дама-в-Розовом кокетливо прикрыла лицо веером: –Ох, юный грешник... Уютное гнездышко за алыми занавесками, залитое молочным светом луны. Драко замер, впитывая каждую деталь тумбы Грейнджер. Стайка бумажных журавликов, баночка с розовой помадой, засушенный цветок в книге "Сказки барда Бидля", рисунок смешного дракончика с надписью "Не кусаться!". Драко улыбнулся, переводя взгляд на спящую принцессу. Закуталась в одеяло, как котенок в клубок. Пижама – божечки – с енотиками, которые держат волшебные палочки. Одна нога высунулась из-под одеяла – крошечная, с розовыми пяточками. Рука под щекой – пальцы чуть дергаются, будто даже во сне она держит перо. И лицо... С веснушками, рассыпанными по носу, как золотая пыль. С ресницами, что трепетали, словно крылья крошечной птички. С губами, чуть приоткрытыми – розовыми, влажными, будто только что лизнула леденец. Она – как первый снег, что тает на ладони. Как самый старый, самый дорогой фолиант в запретной секции. Как волшебство в чистом виде. Его пальцы дрожат, касаясь ее плеча. – Мм... Пять еще минут... – бормочет она спросонья, тычась носиком в подушку. И тогда он делает это. Аккуратно, как будто держит хрустальный шар с предсказанием, поднимает ее на руки. Она ворчит, цепляется за его шею, теплая, сонная, пахнущая детским шампунем и чем-то своим, гермионовским. –Шшш... – он прижимает ее к груди. – Я здесь. И ведет ее по тайным тропам Хогвартса. Здесь повернуть, где фреска с танцующими троллями...тут наступить на треснутый камень...и..комната Ягода. Комната встретила их теплым сумраком. Пыльные лучи лунного света пробивались сквозь круглое окно, подсвечивая мельчайшие частички пыли, будто золотую магическую пыль. Гермиона, все еще в своей дурацкой пижаме с енотиками, устроилась на старом диване, поджав под себя босые ноги. Она просыпается окончательно, когда она понимает кто усаживает ее на диван, укутывая своим халатом, понимая что это все не сон. —Ты знаешь, зачем я пришел, — начал он, голос низкий, чуть хрипловатый. Гермиона подняла бровь, обнимая колени. —Полагаю, не затем, чтобы обсудить мой выбор ночной одежды. — уголок его губ дрогнул, но тут же снова стал жестким. —Я не могу так больше. — его голос сорвался, став вдруг хрупким, как первый лед на Черном озере. Он резко повернулся, и в лунном свете она увидела, как сжались его челюсти, — видеть, как ты живешь своей жизнью, будто я вообще не существую. Как ты проходишь мимо, даже не взглянув, будто все эти годы — просто пустое место в твоей памяти. Он сделал шаг ближе, и теперь она видела все — тень ресниц на его бледных щеках, дрожь в пальцах, сжимающих мантии, ту едва заметную ямочку на подбородке, которая появлялась только когда он был по-настоящему взбешен. — Ты даже не представляешь.. Каково это - каждый день видеть, как ты без труда вычеркиваешь меня. Видеть, как ты смеешься, зная, что никогда не услышишь этот смех из-за моей шутки. Лунный свет скользнул по его лицу, высвечивая то, что он так тщательно скрывал днем — усталость. Боль. И желание, которое не смог убить даже семилетней враждой. Гермиона замерла, чувствуя, как что-то сжимается у нее в груди. Она действительно пыталась стереть его. И самое ужасное — она почти преуспела. Почти. Он двинулся к ней внезапно - стремительно, как змея, атакующая добычу. Гермиона даже не успела вскрикнуть, как его сильные пальцы уже впились в ее шею, не перекрывая дыхание, но и не давая отступить. —Ты думаешь, это игра? — его голос был низким, хриплым, полным неконтролируемой ярости. — Что можно просто взять и стереть меня? Его другая рука схватила ее за запястье, сжимая так, что кости слегка хрустнули. Он прижал ее к коже дивана, и теперь она чувствовала все — его горячее дыхание на своих губах, напряжение в его мускулах, жесткость его бедер, прижатых к ее животу. —Я не позволю тебе забыть, — прошипел он, и его губы почти касались ее кожи. — Ни меня. Ничего что связано со мной. Гермиона попыталась вырваться, но его хватка только усилилась. —Отпусти! —Нет. — он наклонился ближе, и теперь его зубы слегка задели ее ухо, заставив ее вздрогнуть. — Ты хочешь правды? Вот она. Я не могу спать. Не могу дышать. Ты сводишь меня с ума, Грейнджер. А теперь твоя очередь, — он прошептал, ослабляя хватку ровно настолько, чтобы она могла говорить. — Говори. Скажи мне, что ты чувствуешь. Она замерла, чувствуя, как его пальцы дрожат на ее шее — не от злости, а от чего-то более глубокого, более темного. И, к ее ужасу, слова вырвались сами: —Я ненавижу тебя! —Врешь, — он прижался губами к ее шее, чуть ниже уха, и она почувствовала, как ее тело предательски откликнулось, — ты ненавидишь то, что я делаю с тобой. Но не меня. Никогда не меня. И прежде чем она успела ответить, его рот накрыл ее в поцелуе — грубом, властном, полном неконтролируемой страсти. Его поцелуй был не просьбой — а заявлением прав. Жесткий. Ненасытный. Драко впился в ее губы так, будто хотел выпить из них весь воздух, весь гнев, все невысказанные слова. Его пальцы впились в ее талию, сжимая так сильно, что завтра останутся синяки — фиолетовые отпечатки его отчаяния. Гермиона хмыкнула в его рот — не протест, а что-то дикое, первобытное. И ответила. Ее руки вцепились в его волосы, дергая так больно, что он застонал — не от боли, а от нахлынувшей волны удовольствия. Его язык вторгся в ее рот, а она встретила его яростно — зубы царапали, губы прикусывали, дыхание смешалось в прерывистый, горячий ритм. Он приподнял ее, усаживаясь так, что ее ноги обвили его бедра. Через тонкую ткань пижамы она чувствовала его — твердого, неумолимого, абсолютно потерявшего контроль. —Ты... — он оторвался на секунду, его голос был хриплым, — чертовка... Гермиона не дала ему договорить, вцепившись зубами в его нижнюю губу, пока не почувствовала железный вкус крови. Драко рычал, его руки скользнули под ее пижаму, пальцы оставляли огненные следы на коже бедер. Они дышали друг в друга — злые, голодные, живые. Никаких масок. Никаких правил. Только это — жар, боль, соль их смешанного пота. Они расстались у гриффиндорского портрета — оба с распухшими губами, с кожей, горячей от прикосновений, с одеждой в беспорядке. Гермиона исчезла за портретом, даже не оглянувшись. Драко шел по коридорам, прижимая к ладони царапину на запястье — она оставила ее, когда впилась ногтями в его кожу. Его губы все еще горели. В голове звенело. Чертовка.

***

5:12 утра Слизеринское подземелье дышало сыростью и холодом, когда Драко шагал по коридору, всё ещё ощущая на губах жгучий след её поцелуя — сладкий, как запретное зелье, горький, как раскаяние. Его пальцы непроизвольно касались распухшей нижней губы, где зубы Гермионы оставили кровавый отпечаток. Она ответила. Чёрт возьми, она ответила ему. Мысли путались, как спутанные нити в клубке, а в груди бушевал ураган — ярость, желание, безумная, всепоглощающая потребность... —Драко? — голос Панси прозвучал, как скрежет ногтей по стеклу. Она вынырнула из тени, её зеленый шёлковый халат съехал с плеча, обнажая синяк на ключице — подарок прошлой ночи, когда он слишком грубо оттолкнул её. — Где это ты пропадал? — она приблизилась, и её духи, удушающе-сладкие, с нотками гниющих роз, ударили в нос. —Не твоё дело, — прошипел он, пытаясь пройти мимо. Но Панси вцепилась в его рукав, её ногти острые, как когти впились в кожу. —Ты... — её ноздри дрогнули, — пахнешь ей. —Заткнись, — его голос был тихим, как шелест змеиной чешуи. Чёртова Паркинсон. Чёртова назойливая, вездесущая, чёртовой метлой в нос суётся... Её присутствие сейчас было последним, что ему было нужно. После той ночи. После Гермионы. После того, как он наконец почувствовал её губы на своих, её ногти в своей спине, её дыхание, смешанное с его. И теперь эта черноволосая стерва стояла перед ним, вся в своих дешёвых духах и дешёвых намёках, и знала. Знала, что теперь у него есть слабость. И это — это бесило его больше всего. Его пальцы сами собой сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли. Драко почувствовал, как что-то тёмное и горячее поднимается у него в груди. Одно заклятие. Одно-единственное заклятие — и она заткнётся навсегда. Но вместо этого он просто шагнул вперёд, заставив её отступить к стене. Панси задрожала, но в её глазах всё ещё тлела искра вызова. Он чувствовал, как её сердце бешено колотится под тонкой кожей, как дрожит её дыхание. Слабая. Жалкая. И когда он отпустил её, отступив на шаг, в его глазах читалось только одно: Ты даже не стоишь её имени.