Часть 9

      Грохот раздался снизу — не как часть плана, а как нечто дикое, внезапное. Минус первый этаж. Второй вход. Там прорвались они. Полицейские.       Мария услышала это первой — резкий, глухой хлопок, потом второй, ближе. Затем дрожь пола, как будто сама бетонная артерия здания содрогнулась от натиска.       — Внизу. Вошли с тыла, — выдохнула Токио, отдернув волосы за ухо и перехватив автомат.       Берлин исчез. Найроби осталась у станков, чтобы продолжать упаковку. Остальные — Мария, Токио, Рио, Хельсинки — рванули вниз.       Пол упирался под ногами, бетонный холод обжигал через подошвы.       На лестнице уже пахло гарью. Первый выстрел ударил в стену, искры разлетелись. Они успели занять позиции — мешки с деньгами, металлические щиты, бетонные укрытия.       С улицы через пролом в стене врывался дым и крики. Автоматная очередь прошила воздух. Кто-то из полиции прокричал:       — Зачищаем! Быстро!       Рио опустился на колени, выстрелил дважды. Хельсинки, стиснув зубы, зажал плечо — пуля прошла рядом, едва не задев.       — Дерьмо… Они продавливают.       Токио заняла позицию у колонны, прижимаясь к бетону, словно вросла в него. Мария встала спиной к мешкам, дышала прерывисто.             Казалось, даже стены вокруг дрожат от напряжения.       Запах был густым — смесь пороха, пота, цемента, крови. Он ел носоглотку, въедался в кожу. Воздух был тяжёлый, будто каждая молекула напитана страхом.       Пули били рядом, свистели у ушей. Все ждали паузы. Малейшей — чтобы стрелять в ответ.       Мария выжидала… но мысли были не здесь. Она видела лицо Берлина. Последний его взгляд. Спокойный. Спокойный — перед тем, как он ушёл один.       Сквозь грохот перестрелки Мария крикнула Токио:       — Прикрой меня!       — Что?! — Токио повернулась, в глазах — растерянность. — Куда ты, чёрт возьми?!       Но Мария уже двигалась.       Она скользнула вбок, будто сорвавшись с цепи. Между двумя выстрелами, между вдохом и смертью — её фигура мелькала в сумраке, уклоняясь, пригибаясь, выстреливая короткими очередями, чтобы сбить темп полиции.       — Чёрт, что эта девчонка удумала?! — Рио обернулся за её спиной.       — Ты что не видишь? — процедил Хельсинки, прищурившись сквозь прицел. — Сейчас все пойдет к чертям.       Кровь стучала в висках у Марии. Каждая клетка тела говорила «остановись», но сердце рвало вперёд, туда, где, возможно, был он.             Один. В темноте. Под шквалом огня.       Мария вылетела из коридора, как тень, растворяясь в дыму и грохоте. Вход на нижнем уровне зиял полуоткрытой дверью — за ней словно дышала сама смерть.       Она скользнула вдоль стены, не издавая ни звука, кроме рваного, вырванного из груди дыхания. Резкий запах металла, пыли и жжёного пластика бил в нос. Лестница вывела её к тому самому проходу — там, где было слишком тихо.       И только потом — затяжной выстрел. Второй. Затем очередь.       Перед ней — импровизированное укрытие из мешков, обломков, стеллажей. Берлин.       Он сидел на коленях, прижавшись плечом к баррикаде, выжидая момент, выглядывая — и стреляя. Его движения были точными, выверенными. Но со стороны было видно: он один. А их — трое.       Полицейские медленно надвигались с другой стороны коридора, как охотники, шаг за шагом. Их бронежилеты отражали тусклый свет аварийной лампы. Каждый шаг — как отсчёт. Он не успеет. Не один.       Вокруг Берлина — аккуратно разложенные блоки взрывчатки, обмотанные чёрной лентой. Детонатор — рядом, под рукой. Всё выглядело продуманным. Логичным. Смертельным.       Мария не думала. Только действовала. Словно сливаясь с пространством, она бросилась вперёд, и прямо на бегу — выстрелила по одному из полицейских. Пуля ударила в грудь, тот отшатнулся. Второму пуля прошла по каске. Шум взвился вверх, будто время вздрогнуло.       Она заныривает за мешки, почти скользя по полу, врезается в него плечом.       — Ты что, мать твою, творишь?! — рявкнул Берлин, увидев её рядом.       Лицо перекошено — смесь ужаса и ярости.       Он суетился, резко втянув воздух, оглянулся назад, проверил взрывчатку.       — Это не твоя зона! — его голос — почти крик, пронзающий сквозь стрельбу.       Она молчала. Только взглянула ему в глаза на секунду — устала, злобно, с болью — и вынырнула из укрытия, стреляя. Чётко. Без лишнего.       — Пригнись, твою мать! — Берлин схватил её за шиворот, рывком потянул вниз, она упала рядом, ударившись спиной о бетон. Дышала часто, тяжело, грудная клетка ходила ходуном.       — Ты с ума сошла?! — орал он прямо ей в ухо, но грохот выстрелов глушил почти всё.       Она не отвечала. Только прижалась к мешкам и снова выглянула — стреляя, целясь, держа темп. Он краем глаза смотрел на неё — будто не мог поверить, что она здесь.       Пока она прикрывала, он откинулся чуть назад. На коленях, опустив голову — словно на исповеди — Берлин надел жилет со взрывчаткой. Движения были быстрыми, точными. Детонатор — в карман. Всё втайне.       Она не должна была видеть.       Он поднялся.       Она только обернулась — увидела, как он делает шаг вперёд.       И в тот же миг — Мария бросается на него, всем телом, сбивая с ног. Они падают, мешки сдвигаются, бетон под ними стонет. Она вырывает из его пояса взрывчатку, пока он хватает её за руки, пытается остановить.       — Нет! — крик не слышен. Только рот, только глаза.       Но она уже бросает. Прямо — в сторону приближающихся полицейских.       И в ту же секунду — взрыв.       Оглушительный. Белый. Абсолютный.       Воздух рвётся. Пространство гнётся. Волна ударяет в них — телами о стену, об пол, о тишину.       Волна ударила — с чудовищной силой.       Мария почувствовала, как её подбросило вверх и швырнуло в сторону. Время исчезло. Пространство исчезло. Был только белый свет и глухой звон в ушах, словно тысячи стеклянных иголок пробежали по мозгу. Её тело скользнуло по полу, ударившись о стену, затем — тишина.       Ни одного звука. Ни дыхания. Ни жизни.       Шаги. Крики.       Кто-то бегом ворвался в коридор — мимо клубов дыма, всполохов аварийного света.       — Мария! — голос Токио, хриплый, сорванный.       Хельсинки и Денвер были рядом. Их ботинки скользили по залитому пылью полу. И только тогда — они увидели их.       Двое.       Двое на полу.       Берлин лежал в неестественной позе, откинутый ударной волной к стене. Его голова была опрокинута назад, лицо — бескровное, на виске запёкшаяся кровь. Рядом, чуть ближе к центру — Мария. Она была неподвижна, будто вырезанная из камня.       — Боже… — выдохнула Токио, бросаясь к ней.       Пальцы дрожали, пока она пыталась нащупать пульс у Марии. Лоб рассечён, кровь тонкой линией стекала в уголок глаза. Она была как стеклянная кукла.       Но — жива.       Мария дёрнулась. Один короткий вдох, хриплый, почти болезненный. Она откашлялась. Попыталась повернуться, стиснув зубы от боли.       — Мы заперты! — закричала Токио, оборачиваясь. — Все выходы перекрыты, они нас окружили!       Но Мария слышала только гул. Шум в ушах бил по черепу, как сирена под кожей. Все звуки — будто сквозь слой воды, искажённые, чужие. Она открыла рот, будто что-то сказала, но не услышала себя.       И вдруг — резкий импульс. Что-то… рядом.       Её взгляд наткнулся на Берлина.       Он лежал неподвижно.       Над ним склонились Хельсинки и Денвер. Проверяли, звали, встряхивали за плечи. Но он не реагировал.       Что-то внутри у неё рвануло.       Мария вскочила — словно что-то вытолкнуло её изнутри. Тело не слушалось, но она шла вперёд, через боль, через гул в голове, расталкивая обоих.       — Отойдите! — выкрикнула, но не слышала даже себя.       Она упала на колени, возле него. Пальцы дрожали так сильно, что она не могла нащупать вену на шее. Рука соскользнула. Вторая — с трудом удерживалась.       — Пожалуйста… — выдохнула, скорее себе.       Положила ладонь на его грудь. Ничего. Потом — к горлу. Молча молилась.       И вдруг — стук. Слабый.       — Пульс есть! — закричала она, захлёбываясь. — Он живой! Помогите!       Её трясло — не от страха. От чего-то большего. От невозможности принять. От мысли, что он может… исчезнуть.       Она пыталась поднять его, ухватившись под плечи, но тело Берлина было тяжёлым, безвольным. Она поскользнулась, её грудь дрогнула в рыданиях.       — Берлин, ты слышишь?! — выдохнула сквозь зубы. — Ты не имеешь права, слышишь? Ты не…       Но в этот момент Хельсинки и Денвер молча схватили его с двух сторон, оттолкнув её аккуратно, но решительно.       Она не сопротивлялась — только смотрела, как они поднимают его и несут в сторону ближайшей комнаты. Одна из дверей была открыта — туда.       Туда, где можно дышать.       Туда, где ещё можно жить.       Мария опустилась на пол, прислонившись к стене. Её пальцы были в крови. Чужой. Его. Она не слышала звуков — только пульс в висках, всё громче.       В комнате было тихо. Только глухой гул за стенами напоминал, что здание всё ещё в осаде. Слабый свет лампы над койкой выхватывал из полумрака лицо Берлина — бледное, с кровоподтёками на виске и полоской засохшей крови, растёкшейся к виску. Он лежал без движения, глаза плотно закрыты. Тонкая нить жизни — только едва заметное движение грудной клетки.       Мария сидела рядом, сгорбившись, опершись локтями на колени. Её пальцы обвили его запястье — как будто боится, что если отпустит, он исчезнет. Пульс был слабый, но ровный. Она смотрела на него, будто пытаясь глазами заставить его проснуться. Её рука дрожала, но она не отпускала.       Из коридора донеслись тяжёлые шаги.       — Эта зараза будет жить, — раздался голос Найроби. Она встала за спиной Марии, наблюдая за ней с какой-то странной смесью облегчения и сочувствия.       Мария не обернулась.       — Чёрт, ты и вправду в него влюбилась, — продолжила Найроби. — Знаешь, я думала, это твоя игра. Такой ход — втереться в доверие, контролировать, манипулировать им… Ты же умная, Мария. Но, чёрт возьми… — она покачала головой, — ты влюбилась. Я вижу это.       Мария медленно обернула голову. Смотрела в пустоту, в сторону, но не на Найроби. Та вздохнула, подошла ближе и тихо положила руку ей на плечо. Простое, человеческое прикосновение — в нём было всё: поддержка, понимание, солидарность.       — Не переживай. Он очнётся. Он сильный. И у него теперь есть для кого жить.       Мария всё ещё молчала. Лишь слегка кивнула, будто с трудом удерживая в себе то, что рвётся наружу.       — Принеси, пожалуйста… — хрипло сказала она.       Это был не приказ, не требование. Просто просьба. Усталый голос человека, который дошёл до края.       Найроби кивнула и пошла к аптечке. Взяла бинты, ватные диски и бутылку воды. Вернулась, подала всё молча.       Мария смочила бинт. Осторожно — почти священно — провела им по лбу Берлина, смывая кровь. Её движения были медленными, как будто каждая секунда была вечностью. Она не торопилась. Смотрела на его лицо, изучала каждую линию. Проклятая маска иронии, которой он жил, здесь исчезла. Был только он. Без игры. Без театра.       И вдруг — движение.       Лёгкое подрагивание век.       Мария замерла, бинт выпал из пальцев. Она наклонилась ближе.       Берлин моргнул. Губы едва заметно дрогнули.       — Я же говорил… — хрипло прошептал он, глаза всё ещё мутные. — У меня чуткий сон. Особенно к… прикосновениям. Мария закрыла лицо руками, будто не веря. Потом снова посмотрела на него. И, не сдержавшись, несильно толкнула его в грудь.       — Дурак! — выдохнула она, со смесью злости и такого облегчения, что в голосе слышалась дрожь. — Ты идиот, Берлин.       — Рад… слышать, что ты всё ещё… умеешь ругаться, — он попытался ухмыльнуться, но тут же скривился, схватившись за голову.       Мария тут же подалась к нему.       — Не вставай. Лежи. Не сейчас.       Он снова зажмурился, морщась от боли.       — Бомба?.. — выдавил он.       — Всё закончилось. Ты жив. — Её голос стал мягким. — И ты больше никуда от меня не денешься. Услышал?       Он слабо кивнул. И замолчал.       Мария снова сжала его руку. Пальцы её всё ещё дрожали, но теперь от другого. Оттого, что он здесь. Что он дышит. Что она его не потеряла.