Часть 10

      Комната собраний находилась в центре комплекса, в самом сердце этого мятежного улья. Все участники операции, кроме тех, кто остался наблюдать за заложниками, уже были внутри: Токио, Рио, Денвер, Хельсинки, Найроби. В полумраке ламп их лица казались высеченными из камня. Напряжение висело в воздухе, но было в нём что-то новое — что-то, что походило на веру. Они ждали.       Дверь открылась.       Берлин вошёл. Сам. Без опоры. В чёрной рубашке, застёгнутой на одну пуговицу ниже, чем обычно, с белой повязкой, контрастирующей с аккуратной прядью на виске. Лоб ещё был забинтован, движения чуть резче, чем следовало бы, но он держался — прямо, почти вызывающе.       Он стоял, как дирижёр перед оркестром.       Мария вошла последней и встала чуть в стороне, прислонившись плечом к дверному косяку. Неожиданная слабость кольнула её под рёбра, когда она увидела его в центре комнаты. Он был там, где ему место — снова управлял. Но тело предавало его: Мария это видела. Лёгкая дрожь в пальцах, редкие морщинки напряжения на лбу. Он стоял слишком ровно — слишком идеально для человека, которому вчера разбили голову. Она сжала губы, чтобы не подойти и не остановить его прямо сейчас.       Но Берлин уже начал говорить.       — Полиция отступила. Капитан принял условия. Профессор всё уладил, как всегда. У нас — ровно восемь часов. Этого достаточно, чтобы закончить.       Он обвёл взглядом команду. Все молчали. Даже Токио, всегда готовая бросить фразу, сжала губы.       — Продолжаем печатать. — Он кивнул Найроби, и та ответила ему уверенным взглядом. — Заложники — под полным контролем. Кто у пульта — не отвлекается. Кто у проходов — не расслабляется. Любая попытка — жёсткая реакция.       Он прошёлся вдоль стены, взгляд цепко выхватывал лица. Внутри него всё кричало — это было видно Марии. Но он не дрогнул. Он играл свою роль. Как всегда — с отчаянной решимостью, за которой скрывалась слабость.       — С этого момента — дисциплина. Мы близки к финишу. И я хочу, чтобы мы дошли до конца красиво. Не как бегущие от провала. А как художники, оставляющие автограф. — Он чуть улыбнулся. — Работаем.       Он резко повернулся — и команда задвигалась. Кто-то направился к лестнице, кто-то — в коридор к главному залу. Осталась только Мария.       Она не двинулась с места.       Берлин почувствовал её присутствие, как будто ощутил кожей. Он всё ещё стоял у стены, спиной к ней. Когда он обернулся, она подошла ближе. Молча. Лишь звуки её шагов по полу отражались эхом в опустевшей комнате.       Остановившись рядом, Мария посмотрела на него снизу вверх. Он тоже молчал.       Пальцы её чуть дрогнули, но она всё же подняла руку и медленно коснулась края повязки у него на лбу. Осторожно, как будто боялась сделать больно. Она провела по ней большим пальцем — точно и мягко, будто проверяла, не открылась ли рана. Его кожа была горячей.             Слишком горячей.       Он не отстранился.       Мария задержала руку, взгляд всё ещё был прикован к повязке.       Подушечками пальцев, почти невесомо, она провела по бинту, у виска — там, где особенно нежная кожа. Он не отстранился. Но и не посмотрел на неё.       — Я в порядке, — голос был четкий он, чтобы поверить ему.       — Нет, ты не в порядке, — сказала она тихо, но в голосе была настойчивая, тревожная твёрдость. — У тебя температура. Я хочу помочь.       Он выдохнул коротко, устало. Повёл плечами. Сделал шаг от стола, чуть наклонил голову, провёл рукой по волосам. Пальцы скользнули по чёлке и задержались у виска.       — Правда, я в порядке, — слабо усмехнулся он, как будто хотел убедить и себя, и её.       Мария покачала головой, но не сказала больше ни слова.       Он приблизился.       Медленно, шаг за шагом, пока между ними не осталось ни воздуха, ни сомнений. Его рука поднялась и легла ей на щеку — осторожно, с такой щемящей мягкостью, будто он боялся спугнуть что-то хрупкое. Его взгляд метнулся от её глаз к губам.       Это был не импульс, не внезапность. Это было как признание — без слов. Его губы касались её медленно, исследующе. Пальцы легли ей на талию, спустились чуть ниже — уверенно, но нежно. И в том, как он держал её, была не страсть, а отчаянная потребность. Как будто только сейчас — в ней — он находил передышку.       Он легко подхватил её, развернул и усадил на край стола. Мария не сопротивлялась — наоборот, чуть потянулась к нему. Его губы стали настойчивее, поцелуй — глубже, будто он искал забвения в каждом её вдохе.       Её ладонь скользнула к его груди, нашарила молнию на комбинезоне и медленно потянула вниз, расстёгивая до пояса. Он сбросил верхнюю часть, оставшись в тёмной футболке. В ответ — потянулся к ней, расстегнул её комбинезон, точно, спокойно, как будто делал это не воровато, а по праву.       Ткань чуть разошлась. Под ней — белая майка. Их тела приблизились ещё сильнее. Губы вновь встретились — жадно, глубоко. Он прижался к ней, и она чуть отклонилась назад, обнажая шею. Он опустился к ней, поцеловал чуть ниже уха, потом — в ямку под подбородком. Её пальцы сжались на его руке.       И тогда...       — Эм… — тихо, но резко прозвучал голос у двери.       Мария резко распахнула глаза.       В проёме стоял Рио. Он не знал, куда деть взгляд, суетливо переминался с ноги на ногу, сжав губы.       Берлин не обернулся сразу. Он задержал взгляд на Марии. Его губы ещё были близко к её коже, дыхание горячее. Он не спешил уходить от этого момента. Лишь спустя несколько секунд наклонил голову вбок, чуть насмешливо, и повернулся.       — Э… Берлин, тебя… Профессор к телефону, — пробормотал Рио, виновато почесав шею.       Берлин отступил. Медленно, не убирая взгляда с Марии. Уголки его губ чуть дрогнули — почти усмешка, почти вызов. Он прошёл мимо Рио — вальяжно, лениво, как будто времени было море. Мельком скользнул по нему взглядом — тяжёлым, насмешливым.       Рио растерянно кивнул, буркнул «Извини» и тут же отвёл глаза. Его взгляд всё же на миг задержался на Марии — но только на миг.       Берлин уже скрылся за дверью соседнего кабинета, где ждал телефон и голос Профессора.       Мария торопливо застегнула комбинезон, пальцы дрожали. Шум шагов уже стих за дверью, оставляя после себя тишину и жаркое эхо его прикосновений.       На пороге оставался Рио. Он нерешительно переступил порог и, не глядя прямо, заговорил тихо:       — Прости. Я не хотел... — он будто искал глазами, куда бы уставиться, лишь бы не на неё.       Мария резко обернулась, дыхание ещё не восстановилось, глаза яркие, губы приоткрыты. Почти сразу — как укус:       — Конечно. Не тебе меня осуждать. Я слышала тебя и Токио, — слова вылетели прежде, чем она подумала. Тишина между ними натянулась.       Потом Мария выдохнула. Голос стал мягче:       — Прости, Рио. Просто… всё это как-то… слишком. Странно.       Он кивнул, двинулся вглубь комнаты и опустился на диван, развалившись как школьник после экзамена.       — Да, это всё очень сложно, — протянул он. — Помню, в первый же день ограбления Берлин отчитывал меня за отношения с Токио.       Он закатил глаза, пародируя строгость:       — «Ты ослабляешь команду. Превращаешь войну в курорт для влюблённых!» — передразнил он, размахивая руками. — А сам, как я вижу, воюет с… другими методами.       Мария склонила голову, насмешливо вскинув бровь.       — Серьёзно? И ты решил, что лучший ответ — это уйти в чувства с головой?       — Эй, — Рио вскинул ладони. — Влюбиться не было частью плана. Токио… она как тайфун. Даже если бы захотел, не смог бы остановиться. Знаешь, как будто мир рухнул, а ты держишься за единственное, что живое.       Он замолчал. Мария всё ещё сидела на столе, ноги свисали, касаясь носками пола. Она опустила взгляд:       — Понимаю, — сказала она почти шёпотом. — В этом доме… в этих стенах, где смерть может быть за каждым углом, всё кажется настоящим. Даже если это иллюзия. Всё равно хочется… верить.       — А он? — Рио посмотрел на неё внимательнее. — Берлин. Он для тебя иллюзия?       Мария не ответила сразу. Провела ладонью по шее, будто всё ещё чувствовала на ней его дыхание.       — Он как старое вино. Не уверена, что оно полезно… но чёрт, как пьянит.       Рио усмехнулся.       — Он пугающий. Но как-то… чертовски настоящий.       — А ты? — спросила она вдруг. — Ты боишься?       — Каждый день, — честно признался Рио. — Но если мы выживем… если выйдем отсюда… всё это будет чем-то вроде легенды. Или кошмара, от которого мы все проснёмся.       Мария на секунду замерла. Потом кивнула.       — Главное — проснуться живыми.       Они замолчали. В коридоре послышались шаги. Всё возвращалось на круги своя.       Берлин вернулся, хлопнув дверью. Его шаги были быстрыми, гулкими. На лице — хмурое выражение, губы плотно сжаты. Он бросил взгляд в сторону Марии и Рио, не замедлив ни на секунду.       — Всем быть на готове, — бросил он резко. — План в силе. У нас несколько часов. Потом эвакуация. Полная боеготовность.       Он скрылся в коридоре. Рио вскинул брови, переглянулся с Марией.       — Что-то пошло не так? — спросил он.       — Нет. Всё идёт идеально, — тихо сказала Мария. Но в её голосе чувствовалось напряжение. — Именно это и пугает.       Она поднялась со стола, спустила молнию до конца, запахнула комбинезон, застёгивая его до горла. Шаг быстрый, лицо сосредоточенное. Она направилась к станкам.       Путь казался короче, чем раньше. Всё было знакомо, каждый поворот, каждая колонна. Свет на заводе играл холодными бликами на металле.       У станков — всё ровно. Точность, как по часам. Бумага, купюры, готовые упаковки. Всё как нужно. Мария провела пальцами по контрольной панели, запустила один из проверочных циклов. Ленты плавно прошли проверку.              Она выдохнула с облегчением. Всё работает. Всё на своих местах. Возвращаясь, она проходила мимо открытой двери кабинета. Услышала знакомый голос — Найроби. Второй — Берлин. Он говорил тише, чем обычно, но тон был… не командирским. Почти исповедальным.       Мария остановилась. На секунду. А потом осталась.       — …думаешь, любовь — это слабость? — прозвучал голос Найроби.       — Нет, — отозвался Берлин. — Любовь — это… способ обезвредить ядерную бомбу. Осторожно, аккуратно, миллиметр за миллиметром. Ты даже не замечаешь, как разоружён.       — Значит, ты влюблён? — с иронией уточнила она.       — А если скажу «да», ты мне поверишь?       — Нет, — смеётся Найроби. — Потому что ты не похож на тех, кто любит. Ты… используешь.       — А если это и есть любовь?       Пауза.       — Она… опасная? — спросила Найроби, но уже тише. — Или просто мешает плану?       Берлин не ответил сразу. Мария замерла. Сердце застучало где-то под самым горлом.       — Когда человек влюблён, — наконец сказал он, — он становится либо героем… либо предателем. Всё зависит от того, кто рядом.       — И кто рядом с тобой?       — Кто-то, кто может выстрелить первым, — мягко усмехнулся он.       Найроби хмыкнула.       — Ты ведь снова всё держишь под контролем, да?       — Всегда, — прошептал он.       Мария отступила на шаг, так и не войдя. Сердце колотилось глухо и глухо. Он говорил не по имени. Но звучало слишком лично. Слишком близко. Словно это всё — часть чего-то большего. Или ловушки.       Она не знала, что думать. Никакая логика не помогала.       «Ты разоружён?» — мелькнуло в голове. Или наоборот — теперь она стала уязвимой?