Глава 2. Первая искра

Сентябрьский воздух в просторном холле Токийского техникума гудел, как потревоженный улей перед грозой. Смех, крики, шарканье ног – все сливалось в сплошной гул. Токийцы и киотцы, хотя формально все были коллегами, держались небольшими, настороженными группками. Легкие похлопывания по плечу и улыбки выглядели немного натянуто. Чувствовалось, что-то висит в воздухе, какое-то невидимое напряжение между двумя лагерями. Сатору Годжо, живое воплощение вальяжного превосходства, небрежно облокотился о прохладную мраморную колонну. Выглядел он так расслабленно, будто это его личная гостиная, а не бурлящий школьный холл. Белые волосы ярко выделялись в солнечных лучах, падающих с верхних окон. За темными очками его знаменитые Шесть Глаз лениво скользили по толпе. Он не просто смотрел – он сканировал: замечал нервный тик у парня из Киото, фальшивую улыбку девчонки из Токио, как чья-то рука непроизвольно сжималась в кулак. Каждый присутствующий был открытой книгой, прочитанной за мгновение. Рядом, создавая полную противоположность своей расслабленной позой, стоял Сугуру Гето. Он опирался о ту же колонну, но его осанка была собранной, а скрещенные на груди мощные руки говорили сами за себя. Наблюдал он молча, лишь в уголках губ играла привычная усмешка – будто видел что-то забавное и не спешил делиться. – Ну что, Сильнейший, – Сугуру нарушил молчание, его голос, низкий и чуть хрипловатый, легко пробивал общий гул. – Киотцев в пыль сотрешь? Или они тебе хоть чуть мозоли на ладошках оставят? – в его вопросе звучало не столько сомнение, сколько любопытство к потенциалу противника. – Мозоли? – Сатору ухмыльнулся, сверкнув зубами. Он медленно отвел взгляд от группы второкурсников-киотцев, чьи показные уверенность и бравада выглядели наивно под его проницательным взором. – Сугуру, родной, от их мощи у меня скорее зевота челюсти сведёт. Его голос, звонкий и чуть громче необходимого, на секунду заглушил общий шум. Несколько человек оглянулись с недовольными взглядами, но Сатору даже не удостоил их вниманием. Его взгляд внезапно зацепился за массивную дубовую дверь в дальнем конце зала, которая с тихим скрипом приоткрылась. На пороге появилась Мэй-Мэй. Ее азартный, оценивающий взгляд скользнул по залу, моментально вычленяя ключевые фигуры, точки напряжения, но Сатору уже смотрел не на нее. Его Шесть Глаз зафиксировали фигуру, шедшую следом. Каштановый водопад волнистых волос обрамлял мягко очерченное овальное лицо. Черты ее были удивительно гармоничны и лишены резкости: плавная линия скул, нежный овал подбородка, полные, но сдержанно очерченные губы. Даже нос с характерной горбинкой казался не изъяном, а выразительным акцентом на этом фоне нежной, почти воздушной красоты, но этот мягкий сосуд вмещал в себя совершенно иное содержание: серо-зеленые глаза, холодные и оценивающие, как морская глубина, ломали иллюзию беззащитности. Ее невысокий рост, метр с небольшим, и эта обманчивая мягкость внешности лишь усиливали впечатление от стальной воли, скрытой внутри. Казалось, сама природа создала ее внешность как идеальную маскировку для хищницы. И несла она с собой почти осязаемый холодок темной, сдержанной энергии – древней, клановой. Этот холодок сильнейшие в зале: Сатору, Сугуру, пара старшекурсников, общающихся друг с другом у стены, почувствовали физически, как тонкий, острый укол под кожу. Опыт, выходящий за рамки академических стен, сила клана Камо, известного своей безжалостной эффективностью. Щелчок. Его улыбка стала шире, оскалилась, и вся прежняя легкость из нее улетучилась. Сатору плавно оттолкнулся от колонны, небрежность мгновенно сменив на целеустремленность, его движение было грациозным и неотвратимым, как течение реки. – Мэй-Мэй! – руки раскинулись в театральном жесте приветствия. – Луч солнца в нашем царстве занудста! Ты ослепляешь местную серость! Мэй-Мэй остановилась, ее тонкая, изящно выщипанная бровь поползла вверх. В карих глазах мелькнула привычная смесь снисходительного раздражения и живого азарта – она всегда ценила зрелище, особенно если его создавал давно знакомый ей Годжо. – Сатору, – ее голос был ровным, но в нем явно играла искорка. – Ты всё такой же шумный энерговампир. Токио не выдохся от твоего сияния? Или подпитываешься чужим раздражением? – Выдохся? – Сатору фальшиво ахнул, прижимая руку к груди, как будто его пронзили стрелой. – Да это же, милая, самое настоящее преступление перед мирозданием! Сиять – моя святая обязанность! Как ты, например, – его голубые, невероятно яркие глаза за стеклами очков сместились на спутницу Мэй-Мэй, взгляд был уже не игривым, а прицельным, изучающим, с открытым вызовом. – Не познакомишь нас? Мэй-Мэй слегка развернулась к Курохимэ, жестом представляя: – Камо Курохимэ. Курохимэ, это Сатору Годжо… – она сделала паузу, давая имени прозвучать. – …на случай, если его несколько… громкая репутация чудом миновала тебя, – ирония в ее голосе звенела отчётливо. Сатору шагнул вперед, легко и стремительно сокращая дистанцию до невежливой, интимной близости. Его рост давал ему явное преимущество, заставляя Курохимэ слегка запрокинуть голову, чтобы встретить его взгляд. Он протянул руку, скорее, как вызов к рукопожатию, которое он заранее знал, будет отвергнуто – Честь неописуемая. Сатору Годжо. Шесть Глаз, Бесконечность и прочие безделушки, прилагающиеся к наследству, – его голос внезапно опустился, стал бархатисто-интимным, предназначенным только для неё, уголки его губ дрогнули в полуулыбке. – Надеюсь, реальность не разочарует после Киотских баек? Слухи то, поди, какие ходили? Курохимэ не пошевелилась. Ее серо-зеленый взгляд медленно, как сканер, поднялся от его протянутой руки к лицу. Ни тени смущения, ни искорки интереса, только холодная оценка. Пауза затянулась, стала ощутимее. – Слухи действительно громкие, Годжо. Хотя обычно громче всех орут те, кому больше нечем похвастаться, – уголки ее губ дрогнули в отчетливой ухмылке, а рука оставалась прижатой к боку. Короткое, хриплое фырканье вырвалось у Сугуру. В глубине глаз Годжо, за стеклами, вспыхнула не азартная искра, а острый, опасный вызов. Рука плавно опустилась, он не отступил ни на сантиметр. – Провал? – он мягко покачал головой, будто констатируя факт. – Интересно. А я-то полагал, мы просто... обмениваемся любезностями перед основной программой. Жаль. Мэй-Мэй, твоя подруга обладает редким талантом... гасить всё веселье. Или это фирменный стиль Камо? Уголки ее губ непроизвольно подрагивали от сдерживаемого смеха, глаза Мэй-Мэй ярко блестели от неподдельного веселья. Она-то знала Годжо – его вечную игру, его безмятежную натуру, которая редко таила настоящую злобу, только азарт и любопытство. Видеть, как его привычный, немного нагловатый флирт натыкается на абсолютное непонимание со стороны своей подруги – это было чистейшее золото. Это восхитительно. Камо же уже смотрела мимо Сатору, прямо на Сугуру. Вежливость, внезапно появившаяся в ее голосе, была острым контрастом. – Сугуру Гето, - она кивнула, - ваши успехи в контроле над проклятиями хорошо известны, жду впечатляющего поединка завтра, – в ее словах не было лести, лишь констатация факта и вызов. Сугуру, слегка удивленный столь резким переключением внимания и неожиданной прямотой, кивнул с привычной сдержанностью: – Взаимно, Камо-сан. – Мэй-Мэй, – Курохимэ повернулась к подруге, демонстративно отворачиваясь от Сатору спиной, ей так и хотелось задеть его за живое, вернуть громко с неба на землю. – Пора готовиться к боям, не хочу тратить время на пустозвонство. Слово "пустозвонство" прозвучало громче других, как четкая, звонкая пощечина. – Естественно, – Мэй-Мэй бросила Сатору быстрый взгляд, полный немого, но откровенного веселья. – Постарайся не переусердствовать завтра, Годжо. Чао. Они пошли прочь, их шаги отмеряли четкий ритм по отполированному полу. Сатору не преградил путь. Вместо этого он совершил легкий, изящный полупоклон – театральный, насмешливый, исполненный скрытого смысла. Его голос, когда он заговорил, был ровным, но каждое слово несло в себе острое лезвие подтекста: – До завтра, Камо Курохимэ, – он сделал микро-паузу, подчеркивая имя. – Покажи мне то настоящее, что скрыто за фамильной броней Камо. Мои Шесть Глаз... не пропустят ни одной детали. Обещаю. Курохимэ не замедлила шаг. Лишь уголок ее губ дернулся в едва уловимой ухмылке. Ответ прилетел через плечо, острый, отточенный и холодный, как клинок катаны: – Не сомневайся, Годжо. Техника Камо всегда говорит сама за себя, говорит делом… Завтра увидишь… Посмотрим, чей инструмент острее – твой язык или моя кровь. Она растворилась в густеющей к вечеру толпе, ее каштановые волосы, недрогнувшее знамя клана, были последним, что видел Сатору. Годжо замер на месте. Улыбка окончательно сползла с его лица, оставив лишь заинтересованную маску. В глазах же, скрытых очками, горел знакомый огонь азарта, смешанный с новой, незнакомой искрой – искрой неподдельного любопытства и вызова. Он не видел Жнеца, но его Шесть Глаз отчетливо зафиксировали искажение пространства, ледяной шлейф темной энергии, следовавший за киоткой как тень. Он чувствовал его присутствие – скрытое, наблюдающее, враждебное. – Фух, – присвистнул Сугуру, подходя ближе. – Лед тронулся. Прямо айсбергом по твоему самолюбию. И ты стерпел? – он прищурился. - Мир определенно перевернулся. - Терпение – добродетель сильных, Сугуру, – Сатору медленно повернулся к нему, за очками горел знакомый огонь, смешанный с новой искрой. – Особенно когда изучаешь… сложный механизм, – он сделал паузу, его взгляд снова скользнул в сторону исчезнувшей Камо. – Я только что услышал первый, едва уловимый тик. Завтра послушаю бой. Уверен, будет… просветляюще.

Позже. Столовая. Шумный вечер

Воздух в огромной столовой гудел, как гигантский перегретый двигатель. Голоса сотен студентов сливались в сплошной гул, а запахи еды смешивались с кисловатым запахом пота после изматывающих дневных тренировок. Курохимэ сидела с Мэй-Мэй за дальним столом у окна, отрезая кусок жареного лосося с хирургической точностью. Ее спина была идеально прямой, осанка безупречной, но внутри клокотало. Наглец. Думает, что его дешевое цирковое шоу всех обязано восхищать? Образ Годжо – его наглая улыбка, пронизывающий взгляд, сама аура его неограниченной силы – лез в голову, назойливо, мешая сосредоточиться на еде и предстоящем дне. Внезапно – ощущение. Как будто ледяная волна пробежала по позвоночнику, сжала сердце в ледяноые тиски. Знакомый, пронизывающий до костей холодок. Жнец. Он был рядом. Где-то здесь, в тени за массивной колонной или в углу зала. Она не видела его, не слышала ни шагов, ни дыхания. Только чувствовала – как гирю на сердце, как натянутую до предела струну, готовую лопнуть. Его присутствие было немым криком тревоги. Предупреждением о приближении опасности. Проклятье чувствовало угрозу раньше нее. Прежде чем ее сознание успело четко осознать, откуда исходит угроза, рядом возникла тень, перекрыв свет от лампы. Сатору Годжо, держа в руках поднос с почти нетронутой едой, улыбался своей самой беззаботной, ослепительной улыбкой, которая казалась совершенно неуместной в данной ситуации. – Свободно? – спросил он риторически, не дожидаясь ни малейшего намека на ответ, поставил поднос с грохотом и опустился на стул напротив Курохимэ, так что Мэй-Мэй оказалась между ними. – Атмосферу разрядить надо после твоего ледяного приема в холле, Камо, а то Сугуру чуть не оттаял только что, бедолага, – он кивнул куда-то в сторону, где Гето о чём-то спорил с Нанами. Мэй-Мэй довольно улыбнулась, отложив палочки. Курохимэ не подняла глаз от своей тарелки, но нож в ее руке замер на мгновение, лезвие блеснуло в свете. – Знаешь, – произнесла она ровным, монотонным голосом, снова начав резать рыбу, но теперь с чуть большим, чем нужно, давлением, – если ты ищешь тепла, ты не там копаешь. Здесь, – ее голос стал чуть ниже, – тебе ничего не светит. – Ой, – он притворно огорчился, размахивая вилкой, как дирижерской палочкой. – А я-то думал, что мое общество согреет лучше любых объятий. Я же весь – сплошной позитив! Как, впрочем, и твоя… чистенькая работа на арене сегодня. Гладко, точно, – он сделал паузу, его голос внезапно стал чуть тише, интимнее, но при этом обрел режущую остроту. – Хотя, если вспомнить кое-какие… неофициальные наблюдения… Например, в той промзоне за чертой города… Помнишь? В феврале. Там, знаешь ли, было… горячее. Энергия так и пылала. Дикая. Неудержимая, – он наклонился чуть вперед через стол. – Интересно, какое лицо ты покажешь завтра? Отточенную маску Камо? Или то самое… необузданное пламя подо льдом? Он впился в нее взглядом сквозь темные стекла очков. Улыбка на его лице не дрогнула, но в ней появилась опасная, хищная глубина, обнажающая истинный интерес. Курохимэ медленно подняла глаза. Серо-зеленые льдины встретились с синим, бездонным океаном за стеклами. Кровь резко, болезненно ударила в виски. Он знает. Не догадывается, не предполагает. Знает! И намекает! И смеет! Холодок Жнеца за спиной, который был давящим фоном, внезапно сжался в плотный шар чистой ярости. Она физически почувствовала его реакцию. Не мысль, а чистая, животная эмоция – гнев проклятья и его немое, но кричащее предостережение: опасно! – Бредишь? – ее голос был гладким, но нож в ее руке дрогнул почти неуловимо, оставив чуть неровный срез на рыбе. – Память подводит? Февраль был исключительно холодным, как и атмосфера сейчас, – она чуть наклонила голову, каштановая прядь упала на щеку, скрывая легкий тремор у скулы. – Тебе настоятельно советую на подготовке к завтрашнему разгрому, это полезнее, чем тратить время на сочинение нелепых историй. Она вонзила нож в оставшийся кусок рыбы. Окончательно. Решительно. Жест был финальной точкой. Сатору рассмеялся, но смех был странно беззвучным, лишь плечи слегка тряслись, а на лице оставалась все та же улыбка с хищным прищуром. – Ох, Камо, Камо… – он покачал головой, с преувеличенной грустью, и вдруг встал, будто только что вспомнив о срочном деле. – Дела зовут, но учти, я обожаю головоломки, – он посмотрел прямо на нее, и в этом взгляде была не игра, а обещание. – До завтра. Я жду зрелища. Обещаю, буду болеть за каждую твою ошибку. Он ушел так же внезапно и стремительно, как появился, оставив за столом напряженную, звенящую тишину, контрастирующую с общим гулом столовой. Мэй-Мэй смотрела на Курохимэ с блеском в глазах, но та не видела ее. Она видела лишь спину уходящего Годжо, его белую макушку, мелькающую в толпе. И чувствовала за своей спиной не просто ледяную ярость невидимого проклятья, а целую бурю – смесь его гнева, тревоги и немого вопроса, витавшего в воздухе между ними. Она чувствовала и свой собственный гнев, и тревожный, холодный вопрос, сжимавший горло: насколько глубоко он видит? Что именно он знает о промзоне? И что этот токийский безумец задумал? Завтрашний поединок перестал быть просто состязанием школ, формальным выяснением превосходства кланов. Он превратился в поле битвы гораздо более важной. Ставкой было не только престижное первенство, но и ее тень, ее тайна, ее вторая сущность, которую этот беловолосый наследник Годжо, казалось, уже держал на своей ладони, рассматривая с опасным любопытством. Игра началась. И Сатору Годжо только что сделал первый, дерзкий и совершенно непредсказуемый ход, бросив вызов не только ее силе, но и самому ее существованию. Лед тронулся.