Глава 2. Молчание туманов

Туман — живое существо. Такое чувство, что он имеет свою душу, свою память, свои желания. Он приходит внезапно, как гость, и уходит, оставляя за собой влажные следы. Он шепчет, он закрывает глаза, он поглощает звук. Я заметил, что многие мои соседи стали бояться тумана: они запирают окна, закрывают двери, как будто от него можно спрятаться. Этой осенью туманы были особенно плотными. Они словно укутали деревню и не позволяли вырваться. Клубы белой ваты стелились по земле, поднимались до колен, затем до пояса. Мне казалось, что я иду по воде. В воздухе висел запах прелой травы, сырой земли, сухих листьев. Даже мой дом наполнялся туманом, он проникал через щели, делая воздух влажным. Иногда я чувствовал, как туман касается моей кожи, как чужая, холодная ладонь. В такой атмосфере страх растёт, как сорняк. Люди склонны видеть призраков в каждой тени. Полина сказала, что ночью услышала шаги в своём огороде. Шаги были тихими, затем она услышала, как кто-то дышит. Она крикнула, но никто не ответил. Она заперлась в доме и сидела до утра, слушая, как кто-то ходит и бьётся об её окно. Утром она обнаружила следы — маленькие, длинные, как будто кто-то оставил пальцы. Я пытался не верить, но ночью слышал то же. Я стоял на крыльце, туман скользил по моим ногам, и слышал: кто-то идёт. Шаг — пауза, ещё шаг. Кто-то подошёл близко и остановился. Я затаил дыхание. Потом — стук в окно. Тихий, как будто ногтем. Я хотел крикнуть, но слова застряли. Ворон заворчал, но не лаял. Шаги развернулись и ушли. Я стоял, пока сердце не успокоилось. И наутро у нашего крыльца лежала земля. Сырая, холодная земля. Точно такая же, как у Полины. Я рассказал об этом маме. Она удивилась, но не испугалась. Она сказала: — Мы многое видели. И курей крали, и тени бегали. Скоро всё рассосётся. Может, это пацаны балуются. Но её глаза говорили другое. Она знала, что это не баловство. И тогда она вспомнила историю, которую бабушка рассказывала о туманах. В старые времена в Карповке, ещё во времена первой войны, туманы считали душами погибших солдат. Они приходили домой, чтобы увидеть родных, но не могли войти. Поэтому бродили по улицам. Люди тогда оставляли на подоконниках хлеб и воду, чтобы души могли попить и поесть. И когда утро приходило, хлеб исчезал. Люди думали, что души взяли. Я слушал, и меня охватывало чувство, что это вполне возможно. Может, и сейчас кто-то ищет дорогу, бродит по туману, стучит в окна? Мы с Димой решили серьёзнее подойти. Он принёс диктофон с датчиком движения. Старенький, но рабочий. Мы повесили его на дерево напротив дома, чтобы записывать ночные звуки. В первую ночь на записи только ветер, шуршание листвы, редкий лай собак. Во вторую ночь — тихие шаги. На третью — стук. Потом — голос. Когда мы слушали, у меня бегали мурашки. — Пе‑ет‑я, — тянул голос, словно из-под воды. — Это не ты, — шепнул Дима. — Это кто-то другой. Голос был тонкий, будто принадлежал девушке или ребёнку. Я поймал себя на мысли, что он мне как-то знаком. Кто-то давно, в детстве, говорил так? Не вспомнил. Слухи росли. Дед Степан клялся, что видел женщину, которая ходила между могилами. Она была белая, как туман, но выглядела, как человек. Она ходила, склоняла голову, потом исчезала. Мария утверждала, что слышала, как её умерший муж зовёт её ночью. Он стоял у кровати и говорил: «Пойдём со мной». Она перекрестилась, и он пропал. Один раз в туманную ночь я услышал плач. Я вышел на крыльцо и слышал, как где-то вдалеке плачет ребёнок. Плач был реальный: тонкий, жалобный. Я думал, что это Лидкин сын. Возможно, он проснулся. Но позже выяснилось: ребёнок спал. А плач слышали несколько человек. Плач прекратился, но оставил в сердцах тревогу. В одной из таких ночей ко мне пришёл фельдшер Пётр. Он был хмурый. — Петя, — сказал он, — ты же всё слышишь. У Антонины (служка в церкви) вчера ночью кто-то стучал. Она сказала, что видела белую тень. Я думал, что она на нервах, но сегодня утром зашёл к ней, у неё вся веранда в земле. — Ты веришь? — спросил я его. — Я верю, что что-то происходит, — ответил он. — И я знаю, что если люди будут бояться, будет хуже. Нужно что-то делать. — Что? — спросил я. — Не знаю, — он развёл руками. — Я врач, я могу померить давление и дать таблетки, но не могу измерить страх. Может, батюшка знает. Вскоре после этого мы услышали о ещё более страшном: у Лидки пропал ребёнок. Это произошло ночью. Она уложила его, а утром кроватка была пустой. Сначала подумали, что кто-то похитил. Перевернули дом, бегали по деревне, звали. Нашли только маленький след босых ног на пороге. Полиция приехала, ходила с фонарями, искали до ночи. Но малыша не нашли. Лидка рыдала, кричала, проклинала. Её мама всё время молилась. Деревня замерла. Все смотрели друг на друга, и подозрение висело в воздухе. — Может, это животные? — спрашивал кто-то. — Может, его унесли ведьмы? — шептал другой. — Может, это тот, кто ходит ночью? — говорил третий. Я чувствовал, как страх заползает в каждый дом. Люди перестали выходить вечером, стали запирать двери на три замка. Мама не хотела меня отпускать даже на улицу. Она говорила: «Петя, посиди дома. Я сама схожу куда надо». Я ощущал, что ситуация обостряется. Именно тогда я решил поговорить с отцом. Не живым — с его памятью. Я сел один в комнате, выключил радио, сказал вслух: — Папа, если ты меня слышишь, скажи, что делать. Я не ждал ответа. Но в ту ночь мне приснился сон. Я шёл по полю. Трава щекотала мне ноги. Я чувствовал тепло солнца. Вдруг небо потемнело, из тумана вышла тень. Она была высокая, гибкая, женская. Лицо скрыто. Она подошла и сказала: «Нам не уйти. Нас держит. И мы держим». Потом она исчезла. Я проснулся в холодном поту. — Кто держит? — думал я. — Что держит? Днём я обратился к старым преданиям. Мама рассказывала, что в наши места давно приходили знахарки. Они говорили, что если душа не может уйти, её нужно отпустить. Иногда душу удерживает другая сущность, которая боится уйти. Эта сущность может быть духом местности, рекой, деревом. И часто её называют богиней Мореной. Морена — богиня смерти и зимы. Она забирает души, которые не отпускают землю. Я слышал это и раньше, но думал, что это сказка. Теперь же, когда реальность смешалась со страхом, я вспомнил про Морену. Я поделился своими мыслями с Димой. — Ты думаешь, это Морена? — спросил он, хмурясь. — Не знаю, — ответил я. — Но если души не уходят, их что-то держит. А если что-то держит, надо пойти туда, где оно, и поговорить. Может, там, где болото. Помнишь болото? Оно страшное, туда никто не ходит. — Ты хочешь идти на болото? — удивился он. — Ты не видишь. Как ты туда пойдёшь? Ты утонешь. — Если мы ничего не сделаем, пропадёт ещё кто-то. — Мне было страшно, но решимость была сильнее. — Ты можешь идти со мной? Дима долго молчал, потом сказал: — Хорошо. Я не верю в это, но пойду. Если это тебе поможет. Мария услышала наш разговор и тоже изъявила желание пойти. Она много знала. Она сказала, что когда была молодой, ходила к этому болоту и слышала, как там шепчут. Она боялась, но знала дорогу. Мы назначили день. Это был холодный, серый день в конце октября. Земля уже замерзала по утрам, трава ломалась под ногами. Мама плакала, обнимая меня. Она дала мне крестик. — На счастье, — сказала она. — Возьми. Бог тебя сохрани. Я взял. Дима обвязал меня верёвкой, другой конец взял он. Мария шла впереди, показывая дорогу. Сначала — через поле. Ветер хлестал по лицу. Земля была твёрдая, трескалась. Мы слышали, как под ногами хрустит ледяная корка. Затем мы вошли в лес. Там всё было тихо, как будто лес слушал нас. Ёлки шептались. Я чувствовал запах хвои, сырой земли. Птицы не пели, только где-то далеко стучал дятел. Мы вышли на болото. Этот запах я запомнил навсегда. Сырость, тина, гниль, что-то металлическое. Болото — как огромный чёрный глаз, смотрит на тебя и зовёт к себе. Вода почти не двигалась, но иногда пузырьки воздуха поднимались на поверхность, лопались. В воздухе — мошки и комары, назойливые, как мысли. Мария остановилась и сказала: — Дальше я не пойду. Я тебе скажу только так: иди к иве. Там, в центре, стоит старая ива. Она когда-то была красивая, теперь голая, сухая. На ней, говорят, Морена сидит. Поговори с ней. Не злословь, не кричи. Говори тихо. Мы обвязались верёвкой, Дима пошёл первым, я — за ним. Под ноги мы поставили палку, чтобы проверять глубину. Каждый шаг — как шаг в пропасть. Земля шаталась, уходила, вода захлёбывалась. Сапоги утопали. Я чувствовал, как болото хочет меня втянуть. Я держал верёвку, как единственную связь с жизнью. Дима периодически говорил: «Стой», «Прыгай», «Влево». Так мы шли. Наконец Дима сказал: — Вот она, ива. Я вижу. Я подошёл. Ощупал ствол. Он был мокрый, слизистый. Кора — как холодная кожа. На ветвях висела тряпка или лента. Ветер её качал. Я вдохнул и сказал: — Если ты здесь, я пришёл поговорить. Я знаю, что ты держишь души. Это плохо. Отпусти их. Отпусти тех, кого любишь. Пожалуйста. Тишина. Я почувствовал холод по спине. Но потом услышал шёпот. Сначала тихий, словно ветер, потом сильнее. — Я здесь... — говорил голос. — Я не ухожу... Они не уходят... Они мои... — Кто ты? — спросил я. — Я — Морена. Я — тьма. Я — холод. Меня звать не нужно. Я сама прихожу. Они пришли сами. Я их держу. — Почему? — мой голос дрожал. — Потому что они боятся забыть. И я боюсь. Я боюсь, что меня забудут. Если я их отпущу, они уйдут, а я исчезну. Я люблю страх. Он — мой дом. Эти слова звучали так, будто кто-то из прошлого, из самой земли, говорил. Я пытался понять. — Мы помним тебя. Мы будем помнить. Мы будем говорить о тебе, — сказал я. — Но отпусти их. Отпусти души. Они хотят уйти. Снова тишина. Шум болота, жужжание комаров, тихое бульканье. Вдруг я почувствовал, как вокруг меня стало холоднее. Вода забурлила. Воздух загустел. Я услышал, как что-то тяжелое поднялось и опустилось. И потом — шёпот: — Я уйду. Я их отпущу. Но помните меня. Помните... — голос становился всё тише. — Они пошли... Я вижу свет... Прощайте... И затем — тишина. Болото замерло. Ветра не было. Даже комары перестали жужжать. Дима сжал верёвку. — Петя, идём, — прошептал он. — Здесь опасно. Болото может втянуть. Мы пошли назад. Каждый шаг был тяжёлым. Но внутри было ощущение, что что-то изменилось. Болото не пугало так, как раньше. Оно стало спокойнее, как будто какая-то тяжесть ушла. Когда мы выбрались на сухое, Мария ждала нас. Она взяла мои руки, они были холодными. Она перекрестила меня и сказала: — Ты встретил её? Что она сказала? — Сказала, что уйдёт, если мы будем помнить. Если будем говорить о ней. — Мы будем, — сказала Мария. — Мы будем. Это важно. Когда мы вернулись домой, мама плакала, но от облегчения. В тот же вечер всё изменилось. Туман рассеялся. Ночи стали тихими. Лидкин ребёнок нашёлся: его нашли в овраге, он сидел и играл. Он был жив. Он сказал, что увидел красивую тётю, она пела ему и сказала ждать. Она потом ушла, и ребёнок пошёл домой. Антонина перестала слышать голоса. Мария сказала, что муж к ней больше не приходит. Все вздохнули. Но внутри меня был другой страх: отец больше не пришёл. Я понял, что и его душа ушла. Это хорошо — он обрёл покой. Но мне его голос нужен был. Я в тот вечер сидел на крыльце, слушал тишину, и впервые за долгое время плакал. Потому что теперь его голос я слышать буду только в своём сердце. И это неплохо. Значит, я должен продолжать жить так, чтобы его память жила во мне.