Часть 1

Сентябрь 1941, Брянск, РСФСР. Две бабы в грязной от крови и пота форме медсестёр стояли у пока ещё открытых дверей вагонов-скотовозок. Они подобно чертям отгоняли вилами всех, кто норовился приблизиться, словно охраняли ад, в котором и так уже стало особенно тесно и жарко. Над вокзалом висели вой сотен голосов, брань и запах скорой смерти. — Я артистка, еду с гастролей, пустите! Я не местная! — кричала Лиля, размахивая документами. — Вон пошла! — рявкнула санитарка с остервенелыми глазами. — Велено никого не пускать! Только для военных, поняла? Вдруг из толпы вынырнул к вагону мужчина в синей фуражке с увесистым чемоданом. Лиля узнала его - это же полковник Фадеев. Он как-то был на ужине, на который её пригласил директор местной филармонии. — Леонид Павлович! — крикнула она, но её голос растворился в общей какофонии, а мужчина между тем уже достал удостоверение и был готов двинуться дальше, подняв чемодан. Лиля схватила его за локоть. Он повернулся: сильно постаревший, уставший и явно недовольный. Он смерил её взглядом - было понятно, что вспомнил, но не думал не то что бы помогать, даже говорить с ней. Он стряхнул её руку и исчез в вагоне. Лиля сделала последнюю отчаянную попытку прорваться, за что получила удар палкой в грудь. Бумаги, которые она держала над собой, разлетелись. Сама Лиля утонула в толпе, тяжело хватая воздух. Приезжая двумя месяцами ранее на гастроли в этот уютный город, встреченная рукоплесканиями и свистами Лилия Алексеевна Безбородко даже не думала, что окажется здесь, в грязи, у колёс теплушки, в которую она будет униженно проситься, рискуя быть растоптанной. Брянск начали эвакуировать преступно поздно, до конца страшась признавать тяжесть положения. Втихую вывозили дорогое оборудование, продовольствие, семьи высокопоставленных чиновников, стараясь держать в шатком повиновении город, похожий на пороховую бочку. Во второй половине сентября фитиль был поднесён: канонада была слышна даже в центре, а до окраин долетали случайные снаряды. Склады горели, и люди в жадной попытке выжить тащили с них горелый скраб и продовольствие. Хоть сколько-нибудь организованная эвакуация превратилась в хаос. На тонущем корабле шла борьба за единственную очень тесную и хлипкую шлюпку. Апрель 1942, Мюнхен. Юлиус Бюттер выкурил уже третью. Кажется он был взволнован даже больше, чем невольники, на которых все сегодня пришли посмотреть. Его чёрные угольки-глаза нервно ощупывали пространство. Приятелю, пришедшему с ним за компанию, эта идея была не слишком интересна. Август Ленхард находился в отпуске по ранению и раз уж выдался случай, решил повидать друга детства, служащего теперь в РСХА. С перебинтованной и подвязанной рукой он походил на зверя: раненного, и оттого ещё более опасного, впротивовес Бюттеру, который под стать фамилии выглядел забавно, как бы не хмурился и не супился. Всем было известно, что для работы в частных домах отбирали самых симпатичных, смышленых и образованных девок с оккупированных территорий. Так пытались минимизировать ущерб от "рассово-нежелательных" контактов, сделав их хоть сколько-нибудь приемлемыми. Остальных же, нерасторопных и страшных, оставляли в Саксонии, где двенадцатичасовые смены на заводах IJ-Farben в компании всей таблицы Менделеева за пару месяцев делали из них ходячие трупы. Вот наконец вагон открыли и под рой перешептываний оттуда посыпали девушки: сонные, загнанные, не особо понимающие суть происходящего. Мужчины прятали глаза под полами шляп и козырьками фуражек, в надежде, что их любопытствующе-похотливиые взгляды не будут замечены жёнами. Детишки гоготали и тыкали пальцем, словно завидя забавных зверушек в зоосаду. — Чёрт! — бросил вдруг Юлиус. — Сворачивайте спектакль, я выбрал, — Августу не потребовалось спрашивать, чтобы понять, о ком говорил его товарищ. В числе последних из вагона вышла она: достаточно высокая (уж точно выше Бюттера, который был около метра семидесяти), с тёмно-русыми волосами в тугом пучке и миндалевидными светлыми глазами. Она была из той породы женщин, что предпочитали выглядеть королевами даже в свинарнике. Свой огромный чемодан она держала так, словно тот был пуст, совершенно не теряя осанки. — Ты с ума сошёл? Эта каланча? Она же здоровее тебя. Того и гляди, начнёт тебя гонять, — усмехнулся Август, хотя в глубине души он сам вдруг захотел поучаствовать в этом аукционе на выкуп, но репутация аскетичного и строгого соладата препятствовала подобному сумасбродству. — Вот дерьмо, кажется забыл документы в машине! — оживился Юлиус, и они устремились на парковку, а когда вернулись, симпатичной рослой незнакомки уже не было среди живого товара. ———————————— Она лениво озиралась по сторонам, стараясь не выдавать своей тревоги. "Покупатели" консультировались с СС-овцами, привезшими их и заполняли бумаги. Окружающие поздравляли их с приобретением работника, как с приобретением машины или серванта - "Надеюсь, пригодится в хозяйстве! Вы счастливчик, урвали такую свежую!". Большинство покупателей - мужчины, пришедшие сюда с недвусмысленным интересом. Иногда с ними были жены, силящиеся не выказывать раздражения. Потому Лилю и удивило, когда к ней размашистым шагом подошла женщина: типичная нордическая Мадонна с копной светлых волос и фигурой, свидетельствующией о привычке к постоянному труду, она была одета в мужские брюки и несвежую рубашку. Несколько отрывистых слов и жестов - и Лилю уже подгоняют на пассажирское сидение пыльного грузовика. — Меня зовут Гертруда, но ты называй "Фрау Хозяйка" — инструктировала она, лихо выкручивая баранку, — Будешь помогать мне с домом и детьми. Если надеялась, что тебя выкупит какой-то похотливый хряк, из хозяйства которого придётся обслуживать только то, что у него в штанах, то тебе не повезло. Тебе придётся потрудиться. Ты вообще умеешь работать в деревне? Ты из деревни? — нескладной и уже не юной женщине явно нравилась власть над новой служанкой. — Нет... — утомленно мотнула головой Лиля, привыкая к немного забытому языку, который она тем не менее из-за своего перфекционизма в юности знала в совершенстве. —Дерьмово. Я же специально спросила у этих идиотов на вокзале, и они сказали, что все девки деревенские, — прошипела Фрау хозяйка, — Ну ничего, я всегда успею тебя продать. Через час тряски по проселочным дорогам они наконец добрались до ничем не примечательного хутора. К ним на встречу выбежали трое детишек, за ними поковыляла немолодая женщина. Как оказалось позднее, супруг хозяйки был на фронте. Первый рабочий день был несложным. Лиля даже успела подумать, что зря переживала. Ошиблась. На следующий день непривычные к работе руки и ноги вообще не хотели разгибаться, но время шло. Оно не лечило, оно отупляло и лишало всяких чувств. Декабрь 1943, где-то в Польше. — И что, вам плохо жилось у Гертруды Шольц? — он не спешил начинать разговор. Зайдя в крохотное прохладное помещение, он несколько раз обошёл её по кругу, как хищная птица кружит над жертвой, которой уже не спастись. — Я не знаю, как подобное может быть хорошим или плохим. Я была просто скотом. Да, весьма ценным, откормленным и ухоженным, но всё ещё скотом. — Как вы решились на кражу и побег? — Поворотным моментом стал тот день, когда я увидела, как она бьёт своих детей. Это было в июле. Было душно, моросил дождь, приближалась гроза. Я осматривала овец, когда она выгнала на двор мальчика лет семи. Он искал спасения всюду, пытался залезть под телегу, зарыться в стог сена, но она настигала его. Как я поняла из её воплей, мальчишка побаловался с её косметикой. Она кричала, что отцу было бы стыдно за него, что таких, как он, неспроста убивают и что она выгонет его из дома, если ещё раз увидит подобное. — И? — Я заступилась за него и она избила меня. Впервые. Но я позволила ей избить себя, потому что уже всё для себя решила и хотела усыпить её бдительность. Ночью я просто забрала деньги, которые она невесть от кого прятала в жестяной банке под крышей конюшни и сбежала. — И как вас не поймали? — Это вопрос скорее к вам, чем ко мне. Я просто сделала всё возможное: шла посадками и менее людными местами, пока не ушла достаточно далеко. Обрезала волосы и переоделась, чтобы сойти за мальчишку. Так я добралась до города. Некоторое время ошивалась по улицам, соглашаясь на любую работу, а однажды узнала о доме Фрау Бернар. — И что? Вам сразу захотелось стать проституткой? — Цель не выбирает средств, вам ли не знать? Мне до сих пор абсолютно плевать, на что придётся пойти, чтобы сохранить себе жизнь и свободу. Фрау Бернар я сказала, что сбежала из деревни от мужа-деспота. Тут побои, нанесённые Фрау Хозяйкой, оказались кстати. Я справила поддельные документы и стала работать. — И почему прекратили, если вам там было так неплохо? — Вы и сами знаете. — Ну же, скажите же мне! — В очередной вечер к нам забрело несколько офицеров сс. Как я поняла, они праздновали день рождения одного из них. У меня был сольный номер на сцене. Я танцевала, когда один из них поднялся и начал вопить: "Клянусь, я её видел раньше! Она остарбайтерка!". Благо, в ту минуту никто не обратил особого внимания на его слова, он был страшно пьян. Друзья вывели его на улицу, а хозяйка Фрау Бернар, которой не надо было повторять дважды, лаконично сказала мне, чтобы я уходила. Она не сдала меня, но сама не могла, да и не должна была рисковать, позволяя мне остаться. — Гвоздь программы! Как же вам удалось стать почтенной солдатской вдовой Эльзой Бек? — Из Мюнхена я взяла билет на первый попавшийся поезд и так оказалась в Бремене. Там я слонялась в поисках тихой дешевой гостиницы и присела отдохнуть на свежие руины. Тогда ко мне подошёл какой-то мужчина и воскликнул: "Лизи, ты ли это? Последний раз видел тебя совсем девчонкой". Так я поняла, что он принял меня за дочь живших здесь людей. Легенда сама сочинилась, я лишь добавила красок. Вероятно, настоящая Эльза Бек тоже погибла во время авианалёта, как и её родня, но я представлялась её именем и говорила, что осталась без крова после бомбёжки собственного дома и теперь решила вернуться к родителям. Сердобольные соседи быстро нашли мне комнату и мне оставалось лишь увлеченно кивать, когда они делились настольгическими историями из "моего" детства. Все странности списали на пережитый шок и контузию. Мне повезло, Эльза Бек имела образование инженера, и не какое-то там, а из Сорбоны, а потому устроиться работать в условиях жёсткой нехватки персонала было несложно. — Ад под вашими ногами становится ближе и горячее. Вы понимаете, о чем я? — Да. Я должна рассказать, как я связана с сопротивлением. Июль 1942, небольшая ферма где-то под Мюнхеном. Ленхард не горел желанием посещать своих старых знакомых, но его автомобиль очень неудачно наехал на какой-то кусок ржавого мусора и раскорячился посреди дороги неподалеку от их дома под начинающейся грозой. Приблизившись к дому и готовясь постучать, он на миг замер. Он прощупывал в своей памяти помещение, в котором некогда бывал: в углу гостиной стояло пианино, которое хозяева использовали скорее как подставку для хлама. Никто из них никогда не играл, но сейчас пианино почему-то ожило. Старое, расстроенное, отсыревшее, скорее вопящее и умоляющее о помощи, чем радостно поющее - оно жило строками какого-то русского композитора, имени которого Август не помнил. Что, если его знакомые уже не живут в этом доме? Усилившийся дождь избавил его от сомнений и заставил после дежурного стука просочиться в дверь. Пианино замолкло. Он прошёл в гостиную, где его встретила незнакомка. Она виновато подскочила, наспех закрыв крышку инструмента, бросила на вошедшего офицера беглый взгляд и сразу отступила, упирая глаза в пол. Она играла ноктюрн Глинки "Разлука". Не потому, что переживала что-то, схожее с эмоциями этих строк. Ей просто хотелось. — Вы играете неплохо. — Вы неправы, — ответила девушка, — Я не играю неплохо. Я лучшая и всегда была таковой. Всего годом ранее тысячи людей собирались, чтобы услышать мою игру, — по карнизам постучали первые тяжёлые капли. — Почему вы прекратили играть? Во второй части этой мелодии много света... — Вы правы, во второй части этой мелодии много света, — сказала она таким тоном, будто её слова были исчерпывающим объяснением. Ему столько всего хотелось спросить, сказать, но почему-то сказал именно: — И вы склонны думать, что свет убивает красоту? Над домом висело свинцовое грозовое облако, за несколько минут превратившее полдень в поздние сумерки. Он хотел было подойти к ней, разглядеть по-лучше. Она казалась ему смутно знакомой, но громкий командный голос Фрау хозяйки со двора вернул этих двоих к реальности: девушка скрылась в кухне, а Август пошёл на крыльцо. — А вы всё так же прекрасны, Гертруда! — Прекратите, Август! Лесть вам всегда не давалась, — хохотала хозяйка, давно отвыкшая от мужского внимания. Друг её мужа, проежавший мимо и заглянувший на чай, явно поднимал ей настроение. — Эрвин, Сибилла! — крикнула она детям, показывая жестами, чтобы те ушли. — Лиля, чай! — гаркнула она куда-то в кухню. Август дежурно улыбался. Через пару минут бессмысленного щебета Гертруды в дверях появилась девушка с подносом. Она внимательно смотрела вниз, стараясь не оступиться. Было видно, что она не привыкла к подобным поручениям. На фоне приземистой Гертруды служанка выглядела весьма статно. Думается, отмыть её и одеть по-приличнее - Август бы искренне смог назвать её красавицей. Он выстрадал час, выстрадал второй, прежде чем дождь стих и колесо было поменяно. Он безумно хотел покинуть этот дом, чтобы не слушать бредни скучающей Гертруды, но безумно хотел остаться, чтобы ещё хоть миг украдкой понаблюдать за её загадочной служанкой. Он стыдился своего интереса, как влюблённый школьник, а потому не решился ничего спросить у Фрау Хозяйки.