Часть 2

Декабрь 1943, где-то в Польше. — Что мы имеем? Остарбайтерка Лилия Безбородко сбегает с фермы своей хозяйки в июле сорок второго. Двумя неделями позднее в Мюнхене появляется Ирма Хайнц, которая предлагает свои услуги в притоне фрау Бернар под глупым именем Афина, но вот незадача - та тоже исчезает в декабре этого же года и вот наконец появляется почтенная вдова из приличной семьи, учившаяся на инженера в Сорбоне и делает карьеру, предлагая свои услуги СС. Вынужден снять перед вами шляпу, вы обнажили многие бреши в нашей административной системе, но на каких же допущениях построена вся ваша легенда. Вам не было страшно? А стыдно? Вы удивительно талантливы - если не взглянуть как следует на ваши сомнительные документы, невозможно что-либо заподозрить... А на них раньше и не смотрели, видимо боялись измять! Ещё бы, девушка из приличной семьи, с точеной интеллигентной физиономией, трагичной судьбой, хорошим образованием и рекомендациями. Она молчала. Говорить было попросту нечего. Но потом он начал спрашивать. — Кто ваш связной? Кто куратор? Зачем вы прибыли в лагерь на добровольную работу инженером? Он задавал вопросы и вкрадчиво наблюдал за тем, как тяжело ей скрывать тревогу. Мы все предпочтём достойную смерть унылому существованию, пока нас не поставят перед этим выбором всерьёз. И хоть он вряд ли узнает что-то новое, ему нравилось наблюдать. Днём ранее пойманный ими неприятного вида мужичонка с огромной щелью между зубами уже и так всё поведал, а что касательно биографии фрау - то поведал с особой охотой, излишними подробностями и в первую очередь. Это значило только одно - она не была ценна сопротивлению. Она была сама у них в заложниках и им выгодно было от неё избавиться. Но кто же она тогда и чем руководствуется в своих поступках? — Знаете, я люблю, когда женщина проявляет инициативу. В противном случае мы начнём играть по моим правилам и вам это вряд ли понравится. Она разомкнула пухлые губки, подбирая слова, а он невольно думал над совершенно иным занятием для её губок. — Мне нечего вам сказать. Они сами нашли меня: схватили на улице, отвезли в какой-то подвал и сказали, что теперь я должна говорить им обо всём, что вижу. Ничего не предпринимать, только говорить. И чтобы я не пыталась сбежать или сдать их. Они говорили, что их много. Они в каждом городе. Чуть ли не в каждом доме. — И много ли вы успели им сказать? — Я преуспела в том, чтобы показаться глупее, чем я есть. — Что они знали о вас? — Они знали, что я сбежала. Знали, что я русская. Обещали помиловать после войны, если я их не сдам. — Вы им верили? — Не больше, чем вам. Никто не оставит меня в живых, — она не набивала себе цену громкими словами. Ей было страшно, но от правды не уйти. Жизнь - всегда лишь вопрос времени, но её жизнь - вопрос удивительно короткого времени. Более того, на этом свете она - безбилетница. Едет вместе со всеми зайцем, хотя её давно не должно тут быть, и она это понимает. Лиля Безбородко мертва, как и Ирма Хайнц, как вскоре умрёт и Эльза Бек. — Если то, что вы были живы до этого - допущение и милость судьбы, то с этой минуты ваша жизнь - моя милость, вы же понимаете? — он подошёл. Его тон внезапно стал мягким, почти обеспокоенным и покровительственным. Она сидела на табурете со связанными за спиной руками. Её подбородок так хорошо ложился в его руку. Даже слишком хорошо. Лучше там легла бы только её грудь. — Не надейтесь, что мы на этом остановимся. Вы расскажите мне всё. Не то, что хотите скрыть, а даже то, чего чёрт возьми не знаете. — Тогда пора переходить к тому, чего я не знаю, — криво усмехнулась она, пряча взгляд. Она не удивилась пощёчине. Инстинктивно попыталась приложить руку к щеке, но по понятным причинам этого не вышло. Она удивилась тому, что ей не было больно. Его удар - как осёкшийся выстрел. Не продуктивный. Бессмысленный. Так девки награждают своих ухажеров за чрезмерные шалости. Слегка лишь щипало кожу, однако его взгляд сверху вниз был неприклонен, словно он готов в эту же минуту её выпотрошить. Эта пощечина не была ударом, она была щелчком хлопушки на съёмочной площадке - игра началась, обратного пути нет. — Значит ваше настоящее имя, которым вас нарекли при рождении - Лилия Алексеевна Безбородко? — сначала он строго держал её за подбородок, но сам не заметил, как пальцы потянулись вниз, по длинной тонкой шее к ключицам. — Лилии Алексеевны Безбородко давно уже нет, — теперь она не боялась смотреть ему прямо в глаза. Ей было нечего прятать. — Я сейчас развяжу вас, а вы пойдёте со мной и будете хорошо вести себя. — Вы узнали всё, что вам нужно? — Я ни слова не сказал о том, что вы должны задавать глупые вопросы! Он провёл её по коридорам и лестницам, доведя до погруженного во мрак фойе. — Ну же, играйте — сказал он, откинув крышку старого фортепиано, сдвинутого в угол. Здесь, в здании лагерной администрации оно было так же бесполезно, как в доме фермерши Гертруды. Её заминка была недолгой. Она не знала, что он делает и зачем. Быть может, он хочет насладиться её игрой перед тем, как выпустить ей мозги, а быть может, это очередной его изощренный метод дойти до одного из кульбитов её биографии. Она играла Па Де Де из Щелкунчика. Никто не знал, как называется эта мелодия, но все знали её на слух, как праздничную и радостную. — Как много света, — выдохнул Август. — А свет убивает красоту, — ответила она. — Так играет только Лилия Безбородко, разве нет? — Эти пальцы - всё, что от неё осталось. — Пусть так, — он сел вплотную к ней на банкетку. Она была лицом к клавиатуре, он - спиной. Им обоим приходилось прижиматься друг к другу, чтобы не упасть. Когда мелодия близилась к завершению, он развернулся и ухватил её за запястья, — Пока Лилия Безбородко всё ещё здесь, я хочу, чтобы она рассказала мне, как оказалась в Германии и кем была до этого. Сентябрь 1943, там же. Он снова опаздывал на совещание. Не потому, что проспал и не потому, что нетрезв. Просто потому, что первые минуты совещания всегда самые тягостные и бессмысленные. Он тихо отворил тяжёлую дверь и занял своё место за длинным столом. —... а посему рад видеть в нашем коллективе эту прекрасную даму, которая уже оказала неоценимую услугу другим лагерям в нашем районе. Рейх точно не пропадёт, пока в нём есть такие смелые и отверженные женщины, готовые трудиться над созданием нового мира бок о бок с нами. Ура, господа! — комната наполнилась аплодисментами. Ленхард не обратил особого внимания на чествования, обращенные к какой-то незнакомой дамочке. Дамочку он тоже не удостоил взглядом, доставая из нагрудного кармана блокнот и ожидая куда более важных новостей. — Что это? У нашего пса новая секретутка? Уже успел обрюхатить предыдущую? — обратился он к соседу по столу, в надежде узнать, не пропустил ли он ничего важного. — Нет, это инженер. — Кто? Инженер? — он на миг отвлёкся и вздёрнул брови, — Женщина-инженер? — Именно, причём крайне неплохой. Командирована к нам из Берлина. Займётся наладкой оборудования, организацией нового производства и некоторыми моментами относительно "окончательного решения". — Короче, мадам неплохо жарит жидов? — Верно так. — И буду с ней работать именно я, — констатировал Август, который был главным инженером. Его сосед криво ухмыльнулся. — Приятная вдовушка. Везёт тебе. Если вы спросите Августа Ленхарда, нравится ли ему его работа (а точнее, служба), то он рассмеется вам в лицо. Он не понимает, как работа может нравиться или не нравиться. Это обязанность. Это долг перед обществом и родиной. Он не может нравиться или не нравиться, у него нет такой опции. Август Ленхард просто работал. Неплохо, но без альтруизма. Он жил свою жизнь вечерами и редкими выходными, когда можно было увлечься новой книгой или прогуляться с какой-нибудь милой фройлян. Его порой называли гением или как минимум талантом, но он был с этим категорически не согласен - гений одержим предметом своей гениальности. Он же был просто неплохим инженером, работа которого начиналась и кончалась у ворот с витиеватой надписью о труде, который кого-то вроде как освобождает. Впервые увидев в деле Эльзу Бек - загадочную женщину из Сорбоны, он понял, насколько далеки были от истины те, кто считали его гением. Эта женщина в минуты работы тонула в своём деле без остатка. В ней не оставалось женщины, не оставалось человека вообще. У неё были только задачи, будь то создание чертежа новой детали для запуска производственной линии или ремонт шахт в газовых камерах. С ней было невозможно спорить. Она так уверенно и спокойно говорила, что вгоняла в ступор. Если бы она вдруг сказала, что небо малиновое, то Ленхард бы взял ведро с краской и кисть, едва заметив, что оно иного цвета. Если изначально Август и допускал мысль приударить за новой подчиненной, то очень быстро от этой мысли отрёкся. Она источала такую энергию и силу, что было невозможно смотреть на неё, как на женщину. Почему же? Августу впервые в жизни казалось, что он слишком плох для женщины, слишком скучен. Те, кто проявляли к ней внимание, были попросту идиотами, которые не могли из-за своего скудоумия оценить, куда они лезут, а лезли они в жерлово вулкана, сами будучи крохотными дешёвыми спичками. Конец октября. Сухие листья выглядели так, будто устали летать по брусчатке, гонимые ветром, и ждали снега, который навсегда замурует их в земле. Был один из тех редких дней, когда он заставал её за чем-то кроме работы. Она сидела на ступеньках крыльца, игнорируя стужу и курила из длинного резного мундштука, больше подходящего для ночной бабочки. Волосы, которые она обычно не стеснялась собирать в простой хвостик, сейчас торчали над плечами, задеваемые ветром. На мраморной щеке пятно синих чернил, как и на длинных пальцах без маникюра. Не было яркой помады, которая обычно к концу рабочего дня забивалась у женщин в уголки губ. Не было никаких украшений, хотя, если приглядеться, уши были аккуратно проколоты под серьги. Она носила лишь невзрачное потемневшее от времени кольцо на безымянном пальце, что еще раз показывало - она явно не пыталась нравиться. Иногда она даже заговаривала о своём муже так, словно тот жив, но в конце как правило незаметно осекалась и закусыаала щеку. Выглядеть привлекательно - последнее, о чем она думала. Наверное просто потому, что она сама по себе была совершенна. Ей не требовалось делать ничего особенного, наоборот, её небрежность и безразличие были частью той манящей притягательности. Он смотрел сверху вниз на её узкую спину, стоя в дверях. — Я вам мешаю? — наконец спросила она, почуяв затылком его взгляд. — Нисколько, — поняв, что обнаружен, Август облегченно выдохнул и позволил себе сесть рядом. Он украдкой разглядывал её, в надежде, что она не заметит. Вырез на блузке с этого ракурса открывал совершенно нескромный вид на грудь, которую Фрау Бек не любила обременять бюстгальтером. Тонкие ноги сплелись, стремясь сохранить тепло. Заметив это, Август без лишних слов снял пальто и накинул на её плечи. Фрау Бек молчаливо улыбнулась самой красноречивой улыбкой и довольно сощурилась, почувствовав тепло его тела. Чёрное пальто легло на неё так, что выглядывала только голая худая шея, и оттого казалось, что под пальто ничего нет. Августа Ленхарда внезапно, одним мигом посетило неудержимое желание, которого он не ощущал с тех времён, как его покинул пубертат. Она улыбнулась. Незаметно, вымученно, скучно, но он сжался в комок и напрягся и ничего не мог с собой сделать - он хотел её. Инстинкты, которые проснулись так не кстати, как бы ни было странно, оказались полезными. Глядя на её пальцы, на её шею, на непослушные пряди он понял, что желает эту женщину очень давно. Желает с вокзала в Мюнхене, на котором он видел её лишь украдкой среди других остарбайтеров. Он желал её тогда. Желал её в гостиной Гертруды у старого растроенного пианино. Желал в том притоне, в который Юлиус Бюттер затащил его на свой день рождения. Желал в кабинете комменданта во время очередного бестолкового утреннего совещания. Желает сейчас. И это точно одна и та же женщина.