Часть 5

Сентябрь 1945, Берлин, советская зона оккупации. "Семипалов А. Н." - гласила табличка на двери, к которой её привёл хмурый конвоир. Эта фамилия - глупая, смешная, нелепая - снилась ей в кошмарах. Она бы не забыла её, даже если бы очень хотела. Даже если бы её сотню раз ударили обухом по голове. Семипалов Анатолий Никитич - звучит, как чёртов анекдот. Сколько лет ей было в их первую встречу? Десять? Одиннадцать? Для всех было загадкой, почему нескладную и нелюдимую Лилю забрали в интернат для музыкально одарённых детей, причём по личной просьбе капитана НКВД. Да, как оказалось, Лиля действительно была талантлива, но тогда об этом никто не знал. Он тоже не знал. Он руководствовался иными мотивами. — Вас, женщин, совершенно нельзя оставлять одних! Точно что-нибудь устроите, — Семипалов с задорной улыбкой набивал табак в простую деревянную трубку. Его лицо совершенно не изменилось, только виски слегка припорошило сединой. — Ну чего ты? Присаживайся, — бросил он, словно говорил со старым приятелем, уже держа трубку у рта. Лиля робко прошла и села на стул напротив. — Приведите этого, как его, — НКВДшник крикнул так, чтобы его услышали за дверью. Вскоре показалась смутно знакомая физиономия мужчины южной наружности, поправляющего очки на переносице. — Товарищ Макарян, она говорит, что знает вас и действовала по вашей указке, это так? — спрашивал Семипалов у вошедшего красноречивым тоном. Было понятно, что это всего лишь спектакль, созданный для её унижения. Однако, какая честь. — Никак нет, товарищ следователь. Мы с такими не путаемся. Впервые эту дрянь вижу, — со знакомой улыбкой проговорил он, глядя прямо в глаза Лиле. — А я так и знал, товарищ Макарян, так и знал, но я был обязан, как честный советский офицер, проверить все показания обвиняемой, — с садистским удовлетворением проговорил он. — Честь имею, — отозвался визитер, прежде чем снова исчезнуть. — Саботаж, коллаборационизм, соучастие в убийстве сотрудника советской разведки, мм...— он затянулся, глядя в её личное дело. — На вышку тянет, не находишь? — он взглянул в её глаза своими - маленькими, маслянисто - липкими, в которых немудрено увязнуть. Лиля молчала, — А вообще правильно, что ничего не говоришь! Тебе ведь уже ничего не поможет, — он встал, подходя ближе. Лиля поёжилась. Не так, как рядом с Ленхардом. Сейчас она боялась не себя, она боялась человека напротив. Инфернального, чудовищного человека, — Хотя, если бы ты с особым усердием попросила, — он прищурился, будто и впрямь раздумывал над её судьбой. Лукавил. Всё давно было решено, а ему тем и лучше, если она унесёт их многолетнюю тайну в могилу. — Да, ты права. Пресса уже рассказала об артистке-предательнице. Люди ждут крови. Твоей крови. Июль 1929, Поволжье. Босые детдомовские ребятишки с любопытством и восторженными визгами бежали за представительного вида машиной, крадущейся вдоль аллеи к зданию администрации, где её уже ждали все сотрудники. Бывшая усадьба немецкого промышленника, в которой разместили сие заведение, ещё не успела утратить своего лоска: кое-где встречались размашистая лепнина, искуссные статуи, аккуратные широкие балюстрады. Автомобиль затормозил на каретном развороте у крыльца. Водитель открыл дверь сначала для немолодого седовласого мужчины, который несмотря на жару кутался в кожаный плащ, потом для моложавого худого капитана, который выглядел весьма скучающим. Воспитатели, очевидно взволнованные, поздоровалась, как полагается, по-комсомольски. Все прошли внутрь здания, в прохладу высоких кирпичных стен. Ребята, от совсем маленьких до подростков, притаились за тяжёлой бархатной кулисой. Концертный зал был размещён в бывшем бальном зале с чудовищно высокими потолками, скрипучими полами и огромными зеркалами, задраппированными темной тканью. Зал был почти пуст: только воспитатели и немногочисленные делегаты, но дети были взвинчены до предела, они знали, что решается их судьба и что этот отчётный концерт - не пустая формальность Из ожидаемого - пожилой господин сразу выбрал мальчонку-баяниста, несколько скрипачей и веснушчатую девочку неприметной внешности с меццо-сопрано. Всех удивило, когда уже собравшиеся уезжать делегаты изъявили свою волю: помимо прочего они просили Лилю Безбородко - приземистую короткостриженную девчонку, которая вообще не должна была участвовать в концерте и попала на сцену только из-за того, что другая девочка от волнения упала в обморок. Лилю не любили дети, не любили воспитатели. С ней было что-то не так. Что именно - никто не знал. Она любила играть на фортепиано, хотя этому ее никто никогда не учил. Сначала ей этого не позволяли, но потом из жалости заведующая стала пускать ее ночью в библиотеку, где стоял старый расстроенный блютнер. Через несколько дней приехал автобус, забравший детей. Всех, кроме Лили. Её ещё днём ранее увезли на небольшом служебном автомобиле, в котором не было никого кроме водителя и моложавого капитана. Взволнованная Лиля, сама ещё не верившая в свою удачу, глядела на сменяющийся пейзаж за окном, ощущая, как уносится всё дальше от места, в котором провела всю свою недолгу жизнь. Она всё глядела и глядела, пока не почувствовала шершавую ладонь капитана на своём колене, стремящуюся стянуть шерстяной чулок. Сентябрь 1945, Берлин, советская зона оккупации. Осень в этом году пришла удивительно рано, словно понимая, что людям в поверженном городе ни к чему летнее тепло и солнце. Когда её вывели во двор-колодец высокого строгого здания, он уже был там. Стоял в грязной шинели с сорванными погонами и заметной щетиной, виновато смотрел в землю. — По законам военного времени приговором трибунала... — начал зачитывать голосистый мальчишка так, будто это имело какое-то значение. Семипалов положил ему руку на плечо: — Да не рви ты глотку. Они стояли совсем рядом. Она всё ещё чувствовала его тепло, которое скоро навсегда угаснет. Он сверху вниз смотрел на неё: истощённую, сонную, с побоями и кровоподтёками. Ему хотелось обнять её, укутать в своём пальто, солгать, что всё будет хорошо, но он не мог этого сделать, дабы не потерять возможность хотя бы видеть её рядом. Кто-то сзади ударил под колено сначала его, потом её. — Ich liebe dich, — мгновение, которое она смотрела в его глаза, было преступно кратким. Раздался первый выстрел. Птицы на обнажающихся ранней осенью деревьях обеспокоенно взмыли вверх. — Как трогательно! — бросил советский офицер, а солдаты подхватили гогот старшего по званию. — Товарищ Семипалов! — послышалось вдруг вдалеке. До Ленхарда, оглушенного выстрелом, звуки доходили с запозданием, словно сквозь вату. Он не сразу понял, что фамилия комиссара ему знакома. Она говорила ему в одном из своих откровений, которые со временем стали удивительно редкими. Говорила о комиссаре со смешной фамилией и о том, что тот с ней сделал. Августу все русские фамилии казались смешными. Комиссар, отвлеченный гонцом, читал принесенную телеграмму. Ленхард стремительно, слишком стремительно для изнеможденного узника взмыл вверх. Его руки уже не были скованы. Казалось это утратило смысл, учитывая его участь. Опытному офицеру сс было несложно выхватить пистолет у парнишки из расстрельной команды и продырявить лоб комиссару, который успел отвлечься на шум и увидеть свою смерть. На миг все свидетели этой сцены застыли в оцепенении. Ленхард взглянул на её лицо - безжизненное, но удивительно прекрасное и безмятежное. Пуля, уготованная ей, застряла где-то в затылке, не повредив нежные черты. Мгновение, которое он прожил с осознанием сказанных ей слов, было ещё более преступно кратким. Раздался третий выстрел. — Уберите здесь всё, — нервно бросил пришедший на шум дежурный лейтенант, зябко кутаясь в шинель, осознавая, сколько бумаги ему теперь придётся замарать очередным отчетом и уходя обратно в здание. Мальчишка из расстрельной команды, воровато озираясь, сорвал с коченеющей белой шеи предательницы цепочку с золотым кольцом и спешно сунул в нагрудный карман. Его взгляд случайно скользнул по испачканной телеграмме в руке Семипалова. Сам не зная зачем, он прочёл текст: "Гражданку Лилию Безбородко помиловать".