Часть 4

Апрель 1943, Берлин. — Обычно приходит по два состава в сутки - рано утром и после обеда. — Сколько вагонов в составе? — Как правило сорок. — А сколько людей в вагоне? — мужчина южной наружности с недельной щетиной, старающийся сохранить интеллегентность в своём облике, что-то черкал в блокноте. — Не знаю я, по разному... — нахмурилась Фрау Бек, чудовищно желающая завершить это неожиданное рандеву с соотечественниками. — А ты потрудись сообразить! Или че, считать разучилась? Так мы тебе напомним школьный курс арифметики! — вмешался неприятного вида мужчина с заметной щелью между зубов. — Михно! — одёрнул его старший, как одёргивают невоспитанную собаку. — А я всегда знал, что все артистки - шалавы продажные бля... — проскулил он напоследок. — Так что вам от меня нужно? Я больше не собираюсь ничего для вас делать, — наконец решилась сказать Фрау Бек. — Не надо мне говорить про родину и совесть. Моя родина бросила меня на произвол судьбы более года назад. — Слышь, да ты не гони, — рыпнулся снова Михно, которого на сей раз одёрнули уже физически, а не словестно. — У меня под Минском жена и две дочурки остались, так я недавно услыхал, что их сожгли заживо заложниками за убийство какого-то фашиста! — Михно! — рявкнул старший. — А чё опять Михно? Пусть, падла, знает, кому сапог лижет! — Значит так, — шумно выдохнул старший. — Вы человек дела, вот и договоримся с вами максимально просто. Вы хотите жить? — Лиля (она же Фрау Бек) не ответила. — Ну конечно хотите! Ваша порода же самая живучая, — он говорил спокойно, как школьный учитель. Тот самый школьный учитель, который будет являться вам в кошмарах до конца ваших дней. — Вы должны будете пользуясь своим амплуа предложить свои услуги сс, а затем информировать нас обо всём, что происходит в лагерях. Ничего не делать, только наблюдать. Вашу жизнь мы без сомнения сохраним, ведь потом вы должны будете выступить свидетелем обвинения, когда этих фашистов будут судить, как военных преступников. — А если меня раскроют? — Ну, проявите фантазию. Вы же как-то дожили до этого дня, — улыбнулся он, а в его словах было больше яда, чем во всей грязной брани неотесанного Михно. Январь 1944, где-то в Польше. От густого слоя лака тёмно-русые волосы Августа казались и вовсе чёрными. Он вёл её в просторный зал, в котором ей ранее не доводилось бывать и отчего-то был доволен, как доволен человек, готовящийся продемонстрировать итог своих долгих трудов. Лиля взволнованно семенила следом, не зная уже, что ждать от этого странного мужчины. Несколько дней назад Ленхард поставил её перед фактом: — Я отправил телеграмму начальству о том, что чудовищно нуждаюсь в ваших услугах сейчас и попросил оставить вас в качестве штатного сотрудника. — Зачем вы это сделали? — она поджала одеяло к подбородку, будто начав стесняться собственной наготы. — Ну я же знаю, что вы не согласитесь остаться здесь в роли моей любовницы или, того хуже, жены. — А зачем вам оставлять меня здесь? — конечно мысль о том, что штурмбаннфюреру Ленхарду действительно страшно нужен ещё один инженер, она даже не рассматривала. — Потому что нам обоим это необходимо. Если хочешь облегчить себе совесть - считай, что я шантажирую тебя твоей тайной и держу в невольниках, — он приподнял её лицо за подбородок, любуясь её чертами в бледном утреннем зимнем солнце. Покидать тёплую постель совершенно не хотелось, — Давай я даже скажу это: если ты посмеешь покинуть меня, то я не колеблясь отправлюсь в гестапо, — он поцеловал её сначала в лоб, чтобы потом спуститься к губам, — Нет, я сам убью тебя, — шепчет Август, и его слова переходят в нежный, почти невесомый поцелуй. После того, как они сдались своей слабости в рождественскую ночь, Ленхард не мог ни одного вечера обойтись без неё. Он видел, что её тяготило заточение, но пока не будет "официальных" причин для возвращения Фрау Бек - показываться на людях ей не стоит. В тот день, когда они впервые позволили себе друг друга, им было сложно остановиться. Они делали это до боли, до изнеможения, будто ждали конца света. — У тебя есть семья? — спросила Лиля, утомлённо лёжа на его груди. Ей вдруг стало неуютно от того, что он знал о ней почти всё, а она о нём - ничего. — Была, — его голос надорвался от горького табака, который он вдыхал прямо сейчас. Ленхард не любил курить, но той ночью ему это было просто необходимо, чтобы заполнить образовавшуюся паузу в их сношениях.— Они все погибли во время авиаудара - жена и трое детей, — Лиля встревоженно подорвалась, — Не надо меня жалеть, — оборвал её Август. — Это было давно, почти три года назад. С тех пор многое изменилось. Я уже совершенно другой человек, и проще землю есть, чем думать об этом всём... — сигарета была едва ли выкурена на треть, но он без сожаления раздавил её о дешёвую жестяную пепельницу и накрыл лежащую рядом женщину руками, чтобы наконец-то уснуть. Проснулся он, как оказалось, непозволительно поздно от возни Фрау Бек на кухне. Она впервые покинула свою темницу, причём сделала это так нескромно, так дерзко, что Ленхард был почти рассержен. Часы в гостиной пробили полдень. Он потянулся, встал и решил осмотреться в её временном пристанище: чемодан, с которым её привезли сюда четыре дня назад, давился мятыми вещами, задвинутый под кресло. Большинство безделушек, принадлежавших ещё прошлым жителям дома, были нетронуты. Она позволила себе взять лишь школьную тетрадь в мягком переплёте и на вырванных листах, исписанных корявым детским почерком на неизвестном и забавном польском языке, написать ноты какой-то мелодии. Она жирно вырисовала чёрные кружки и линии грифелем прямо поверх кривых детских рукописей. Ленхард не считал себя знатоком музыки, но он узнал эту мелодию. Найти скрипача среди евреев было проще, чем найти воробья в пшеничном поле. Четырёх скрипачей он без труда взял в одном из прибывших составов и привёл сюда, проинструктировав, что им предстоит делать, если они ещё хотят побороться за свою жалкую крысиную жизнь. Мужчины, от долговязого юнца до приземистого старика в очках с толстенными линзами, украшенные жёлтыми звёздами Давида на потрёпанной одежде, несмотря на усталость и страх с редкостным энтузиазмом извлекали из струн нужные звуки. Пару часов "репетиций" - и всё было готово. Не хватало только пианиста, а точнее, пианистки. Лиля стояла у сцены в пустом зале. В небольшой оркестровой яме смущенно переглядывалось несколько узников. Она обернулась к Ленхарду и непроизвольно нахмурилась, готовясь спросить, что всё это значит. Мужчина прервал её, подняв указательный палец в воздух и прося тем самым тишины. Он достал из нагрудного кармана аккуратно свёрнутый тетрадный лист. Тот самый, которого Лиля две недели назад не досчиталась на столе своей комнаты. На листе она выцарапала ноты собственной аранжировки Hymne l'amour Эдит Пиаф. Ей долго не хотели позволять исполнить эту мелодию на её родине, ссылаясь на "идеологическую чуждость", но когда ей всё же удалось настоять и оставалось лишь ждать назначенного дня концерта - всё оборвал бесцветный голос Левитана, после слов которого теперь мало кого волновала какая-то там музыка. Эта мелодия так и осталась её несбывшейся мечтой, отложенной в долгий ящик. Сидя в четырёх стенах и гадая о своей участи, она нацарапала её на случайном листе, то ли для развлечения и успокоения шаливших нервов, то ли в надежде, что кто-то когда-то найдёт этот чёртов лист и вспомнит о том, что она жила на свете. Ленхард протянул ей свёрток. Она приняла его, хотя особой нужды в этом не было. Она и так прекрасно знала нужные ноты, потому как написала их сама. Могла написать даже по памяти. Она нерешительно прошла к роялю, робко нажала несколько клавиш. Квартет, спешно собранный штурмбаннфюрером, виртуозно подхватил мелодию. Она заполняла пустой зал с высокими арочными сводами, навсегда оставаясь в памяти. В её памяти, в его памяти, в памяти этих стен. Он давно мечтал увидеть её на сцене, в её "естественной среде обитания", в красивом платье и с причёской, легко производящей прекрасные звуки из огромного невзрачного куска дерева. Он представил, что всё совсем иначе, что не было никакой войны, что за его спиной переполненный зал какого-нибудь именитого концерт-холла, что он - её давний поклонник в одном из первых рядов партера, с предвкушением сидит с полной корзиной цветов, но наваждение кончилось, и кончилось очень быстро вместе с мелодией, и он снова увидел лишь встревоженный взгляд женщины на сцене и четырёх евреев, с глазами бродячих собак выжидавших своей участи. — Вы знали... откуда? — спросила она треснувшим голосом, готовясь разрыдаться. — О том, что у вас сегодня день рождения? Вы же сами мне об этом сказали, когда я вас допрашивал, разве не помните? Месяцом ранее. — Да, меня звали Лилией Безбородко, — она всё ещё жалась к нему на тесной банкетке в фойе, не решаясь двинуться. Кругом был мрак, разрезаемый лишь фонарным светом с улицы. Здание пустовало и спало, как и все его обитатели, разбежавшиеся по казённым квартирам. — Я родилась пятнадцатого января тысяча девятьсот восемнадцатого года. Своих родителей я не знала, меня рано отлучили от них и определили в детский дом. Я не знаю, кто они и живы ли сейчас. Имя и фамилию мне дала сердобольная воспитательница, взявшая надо мной шество, — Фрау Бек сглотнула, подбирая слова. Он терпеливо ждал. — Как-то к нам приехала комиссия, отбиравшая одарённых детей для помещения в специальные интернаты. Я сама не ожидала, что их выбор паст на меня. Я не блистала в учёбе и плохо ладила с другими детьми, но тем не менее, когда мне было одиннадцать, я попала туда, — она вдруг запнулась, словно обнаружила воспоминание, которое обнаруживать не хотелось, как и делиться им, — Ничего особенного. Я просто окончила интернат и поступила в училище, а потом и в консерваторию. Я давала концерты и преподавала, вот и всё. Когда началась война, я была на гастролях и оглянуться не успела, как оказалась в вашем глубоком тылу. Через несколько месяцев я с другими молодыми людьми была увезена для работ в Германию. — Что-ж, — он тяжело вздохнул, показывая, что доволен её ответом, — Пока что этого достаточно. — У вас нет приказа о моём аресте, и арестовывать меня - вообще не ваша задача, — по её тону непонятно было, вопрошала она или спорила. Было непонятно и то, зачем она это сказала. — А у вас нет права раскрывать рот, пока я вам этого не приказал. Поверьте, одно слово "куда надо", одно призрачное подозрение, и ваша шаткая биография расползётся на белые нитки. Не надейтесь, что на вас не обратят внимание. Чем дерьмовее дела не фронте, тем дёрганнее и подозрительнее наши ищейки, а вам ли не знать, что сейчас дела на фронте хуже, чем когда-либо? — она сглотнула. — Но у меня нет причин вас сдавать. Пока что, — он наклонился, силясь разглядеть её напряженное опущенное лицо. — Считайте, что я дал вам очередной шанс. Ленхард с трудом подбирал слова и едва они вылетали из его уст, он тотчас же жалел о сказанном. Всё было как-то не так, неправильно. Он не хотел её пугать, не хотел ей угрожать. Он даже не знал, чего чёрт побери хотел, и это ужасно раздражало. Наверное он хотел, чтобы кто-то наконец-то поймал на лжи эту девку, чтобы кто-то её сдал и без сожалений пустил в расход, чтобы избавить его от мук совести и сомнений. Чтобы он мог не думать о том, как безалаберно поступился своим солдатским долгом, и при этом тосковать по несчастной девушке, погибшей от рук жестокого преступного режима. Он ещё не знал, что судьба не будет столь благосклонной, чтобы подарить ему такой лёгкий исход. Середина января. — Свободны, — гаркнул он скрипачам, ждавшим его отмашки. Те быстро собрались и разбежались. Ленхард поднялся на сцену и подошёл к ней, всё ещё сидевшей за клавиатурой. Он наклонился, проскользил своей ладонью от её плеча до кончиков пальцев, заставляя вновь поднять руки к клавишам. — Покажешь мне, как это играть? — как же быстро его голос потерял командную строгость. Его руки стали следовать за её руками. — У вас дурно получается, — с горькой улыбкой констатировала Фрау Бек. Он запустил руку в её волосы, заставляя запрокинуть голову назад. — Да? Зато кое-что другое у меня выходит недурно. Лиля не успела заметить, как оказалась верхом на прохладной крышке рояля. Он покусывал её шею, спускаясь ниже, совершенно нескромно, оставляя следы. — Нас... застанут здесь, — рассудок покидал её слишком стремительно. — Не посмеют, — Август обхватил её шею. Слишком резко, она с хрипом вздохнула. Он одним ловким движением перевернул её на живот. Лиля прижалась щекой к лакированному дереву, глядя в пустой зал. Звуки его размашистых шлепков по обнаженной коже прерывались случайным взвизгиванием рояля. Лиля молчала, как будто инструмент говорил всё за неё. Она до крови закусывала губу. Эти шлепки не были условностью, частью прелюдии. Они были сами по себе: резкие, смелые, доходящие до тонкой грани между удовольствием и болью. Он заломил ей руки и крепко сжал. Она ждала этого. Она хотела этого, и это не могло ускользнуть от его внимания. Вновь, как в последний раз. Без лишних мыслей и действий, как одно целое. Наконец он тяжело вздохнул, накрывая её тело своим. — Чуть не забыл, — его дыхание было столь тяжелым, что вызывало у Лили небольшую тревогу. Ленхард достал что-то из кармана галифе. — Это... моей матери, — он взял её руку, всё ещё заломленную на пояснице и надел кольцо на левый безымянный палец. Фальшивое кольцо почившего "мужа" он давно сорвал с ее руки и утопил в снегу под окном своей спальни. Лиля сжимала и разжимала ладонь, ощупывая находку, — Велико, — с досадой констатировал он. Август собрал её пальцы в кулак, словно опасаясь, что кольцо соскользнёт прямо сейчас. — Я найду цепочку и ты будешь носить его на шее. Я хочу видеть, что ты моя, — в его тоне не было ни вопросов, ни сомнений. Она слегка дёрнулась, поправляя юбку. Рояль взвизгнул несколькими высокими нотами. Штурмбаннфюрер проводил Фрау Бек до её рабочего места, а сам стал на крыльце, довольно щурясь от январского солнца. — Герр офицер, — шикнули ему откуда-то снизу. У крыльца стоял один из скрипачей-евреев. — Чего тебе? — он был неблагосклонен к тем, кто так нарушает его спокойствие без особой на то причины. — Я... я должен вам сказать что-то важное, пан офицер! Идите сюда, — парень подманивал Августа тщедушной ручонкой, пока оба не оказались за углом административного корпуса. — Ну? —Эта женщина, пан офицер. Женщина-инженер, которую вы приводили. Она не та, за кого себя выдаёт, — еврей свистяще закашлялся, а Ленхард наклонился, изображая заинтересованность, — Она... она русская. Русская шпионка, коммунистка. Я знаю наверняка. Я видел её в России. Я рос вместе с ней. А ещё она... — скрипач не успел договорить. Штурмбаннфюрер выпустил ему мозги одним чётким движением своего люгера. Прибежавший на шум охранник не задавал лишних вопросов, лишь взглянул на начальника в ожидании распоряжений. — Уберите этот мусор, — кивнул он в сторону тела, под которым на свежем скрипучем снегу уже собралась алая дымящаяся лужа.