1. Первый месяц. Горы битого счастья

Тьма. Она въелась в стены, в кожу, в легкие. Я не помню, когда в последний раз открывал шторы. Может, неделю назад. Может, вчера. Время здесь течет по-другому — не минутами, а бутылками. Пустыми. Тим пришел. Опять. Я слышу, как он копошится на кухне, гремит посудой. Он что-то говорит, но слова доходят до меня как сквозь вату. Голова раскалывается, но боль — это хоть что-то. Хуже, когда ничего не чувствуешь. "А дождь на окнах рисует..." Песня. Опять эта чертова песня. Она преследует меня, как тень. Как ее голос в телефонной трубке в тот последний раз: "Миш, нам нужно перестать...". Я хватаю колонку, но Тим опережает меня. — Хватит. — Отвали. — Нет. Он смотрит на меня так, будто я уже умер. Может, так и есть. Я падаю обратно на диван, вминаюсь в вонючее одеяло. На столе — бутылка. Половина еще есть. Рука тянется сама. — Ты хоть помнишь, какой сегодня день? — Тим выхватывает бутылку. Я плююсь. — Похуй. — Месяц, Миш. Месяц. Я замираю. Месяц. Тридцать дней без нее. Тридцать дней в этом аду. Тридцать дней я пытаюсь забыть, как пахли ее волосы, как она смеялась, когда я целовал ее в шею. Как дрожал ее голос в ту ночь. — Она не вернется, — говорю я вслух. Не Тиму. Себе. — Нет. — Я проебал её. Тим молчит. Он знает, что слова сейчас — как пластырь на пулевом ранении. Я закрываю глаза, и она снова передо мной. На Малой Ордынке, в своем голубом платье, смеется, ловя мой взгляд. А потом — дождь. Ее слезы. Мои пьяные крики. "Горы битого счастья...". Я вскакиваю, тело сводит судорогой. Рвусь в туалет — падаю, бьюсь коленом о порог. Рвота вырывается из меня, как проклятие. Тим держит меня за плечи, когда я оседаю на холодный кафель. — Всё, хватит. Я хриплю, вытираю рот. — Она даже не знает... — Знает. — Как?! — Потому что я ей написал. Мир замирает. — ...Что? Тим вздыхает. — Она звонила. Три раза. Ты был в отключке. Я смотрю на него, не веря. Потом хватаю телефон. Десять пропущенных. Неизвестный номер. Сердце бьется так, что кажется, вырвется наружу. — Почему ты не... — Я пытался разбудить тебя. Я стискиваю телефон. Она звонила. А я был здесь. В этой вонючей тьме. Тим встает, оставляет меня одного. — Решай, Миш. Ты или живой, или мертвый. Третьего не дано. Дверь закрывается. Я остаюсь на полу, прижав телефон к груди. Снаружи начинает дождь. "А я боюсь, что потерял тебя...". Но, может быть, еще не все потеряно.

***

Дождь стучит по подоконнику. Я сижу на кухне, сжимая в руках телефон. Палец дрожит над кнопкой вызова. Всего один звонок. Но что я скажу? "Привет, это я. Тот, кто месяц топился в водке и само жалости. Помнишь такого?". Я глухо усмехаюсь. В голове всплывает ее голос: "Миш, ну как же ты мог?". Будильник на телефоне показывает 4:17 утра. Бессонница снова дала о себе знать. В холодильнике — бутылка пива. Одна. Вчерашняя. Я беру ее в руки, ощущаю холод стекла. Последняя. Открываю. Выливаю в раковину. — Вот и все, — шепчу в тишину. На балконе встречаю рассвет. Первый за этот месяц. Воздух пахнет мокрым асфальтом и чем-то еще — весной, наверное. Телефон внезапно вибрирует в кармане. Сердце останавливается. Неизвестный номер. — Алло? — голос хриплый от перегара и недосыпа. — Миша? Меня будто бьет током. — Катя... На том конце тишина. Только слышно, как она дышит. — Ты... как? — наконец произносит она. Я закрываю глаза. — Плохо. Еще одна пауза. — Я знаю. Тим... рассказал. — Не надо, — резко обрываю я. — Не жалей меня. — Я не жалею. Я злюсь. Это как нож под ребро. — Справедливо. — Но... — она вздыхает, — я не хочу, чтобы ты... — Сдох в подъезде? Уже нет. Катя молчит. Где-то за ее спиной слышен гул города. Она в Москве. На Малой Ордынке. Стоит у нашего кафе, наверное. — Я приеду, — вдруг говорю я. — Нет. — Кать... — Нет, Миша. Не сейчас. Я стискиваю телефон так, что пальцы белеют. — Когда? — Не знаю. В груди пустота. Но впервые за этот месяц — не мертвая. — Я подожду, — тихо говорю я. Катя не отвечает. Но и не бросает трубку. Где-то вдалеке кричат чайки. Наверное, над Москвой-рекой. — Я должна идти, — наконец говорит она. — Да. — Береги себя. — Постараюсь. Щелчок. Тишина. Я опускаюсь на колени прямо на балконе. В глазах печет. Но это не похмелье. На улице просыпается город. Где-то хлопает дверь подъезда, смеются девчонки, спеша на первую пару. Жизнь. Я достаю из кармана ту самую колонку, что играла проклятую песню. "А я боюсь, что потерял тебя...". Выбрасываю в мусорное ведро. Впервые за месяц я чувствую, что дышу.

***

Я стою перед зеркалом в ванной и не узнаю свое отражение. Бледная кожа, впалые щеки, борода, в которой, кажется, застряли недели. Тим оставил на раковине бритву и новое полотенце. *"Ты или живой, или мертвый." Горячая вода обжигает кожу, но я не убавляю температуру. Пусть горит. Пусть смывает этот месяц. Пусть смывает *его* — того пьяного урода, который орал Кате в трубку, который разбил нашу фотографию, который... Я резко выключаю воду. На полке лежит гель для душа похожий на её. Все еще пахнет ванилью. Я вдыхаю этот запах и чувствую, как в горле встает ком.

***

Тим сидит на кухне, пьет кофе. — Ты что, не спал? — спрашиваю я, вытирая волосы полотенцем. — Ждал, что ты опять нажрешься, — бросает он, но в голосе нет злости. Я беру яблоко со стола. Оно кажется мне нереально вкусным. — Спасибо. — За что? — Что не бросил. Тим отводит взгляд, делает глоток кофе. — Идиот.

***

Я выхожу на улицу. Солнце слепит глаза. Первый раз за месяц я выхожу. Не в магазин за бухлом, не чтобы напиться в парке, а просто так. Телефон в кармане молчит. Я знаю, что не стоит ждать от Кати еще одного звонка. Не сейчас. Может быть, никогда. Я иду по району и замечаю, как все изменилось за этот месяц. Деревья покрылись листьями, открылось новое кафе, дети катаются на велосипедах. Жизнь пошла дальше. А я застрял. Но сегодня я сделал шаг. Один. Потом будет второй. Я достаю телефон и удаляю ее номер. Не потому, что хочу забыть. А потому, что если она позвонит — я должен быть другим человеком. Я иду дальше. Где-то вдалеке играет музыка. Но это уже не та песня.