23. Момент передышки.

Воздух в кабинете стал почти осязаемым – густым, тягучим, как расплавленный металл, который заливал лёгкие при каждом вдохе. Он оседал на языке неприятным привкусом, застревал в горле, мешая дышать ровно. Особенно тяжело давался каждый вдох директору Чону – он стоял перед своим столом, выпрямив спину, но подрагивающие пальцы выдавали его с головой. Он пытался сохранить в голосе уверенность, но то и дело срывался на едва заметную дрожь, которую невозможно было скрыть от того, кто привык слышать ложь за милю. Он не отводил взгляд от человека, стоящего в центре кабинета. От того, от кого зависело слишком многое. — Господин Ким! — директор развёл руки в стороны в приветственном жесте, на его лице застыла улыбка, натянутая до самых ушей. — Какой сюрприз! Ровно в центре кабинета стоял Ким Чжунхёк, чьё присутствие заполняло собой всё пространство. Каштановые волосы, такие же, как у его дочери, аккуратно уложены, но пара непослушных прядей падала на лоб, придавая ему вид человека, который не тратит лишнего времени на идеальную причёску. Под строгим, темно-синим костюмом угадывалась хорошая физическая форма. Ему можно было дать лет за сорок – возраст, в котором мужчина уже не молод, но ещё далёк от старости. Квадратные очки с тонкой металлической оправой сидели на переносице, от их стёкол отражался уличный свет, падающий из окна, скрывая остроту глаз, которые сейчас заставили уверенную в себе Ким Ёчжон сжаться у окна, как ненужный, скомканный фантик. — Господин Чон, — голос Ким Чжунхёка прозвучал ровно, без единой ноты напряжения. На тонких губах заиграла спокойная, но сухая улыбка. Он сделал шаг вперёд, протягивая руку для рукопожатия, будто встретил давнего приятеля. — Рад вас видеть. Как ваши дела? Как здоровье? Директор, застигнутый врасплох этим внезапным переходом на дружеский тон, судорожно пожал его ладонь, чувствуя, как холодная, сухая кожа сжимает его пальцы с обманчиво мягкой, но стальной силой. — Я? Да... всё отлично, — затараторил он, отпуская руку. — А вы, господин Ким? Чем обязаны? Мы, честно говоря, не ожидали... Если бы вы предупредили, мы бы подготовились, встретились как полагается... Он говорил быстро, слишком быстро, пытаясь засыпать повисшую в воздухе неловкость словами. Ким Чжунхёк не перебивал. Он просто слушал, слегка наклонив голову, и эта внимательность только усиливала напряжение. — Я, собственно, по делу, — произнёс Ким, и его голос оставался по-прежнему спокойным, почти дружелюбным. Но глаза за стёклами очков блеснули холодом, — Я слышал, что у моей дочери были некоторые... разногласия с одноклассницей. — Ах, вы об этом! — Директор Чон активно закивал, в голосе плескалось наигранное облегчение. — Это просто недоразумение, господин Ким, честное слово! Мы уже во всём разобрались. А Мён Сохи, — он махнул рукой в сторону северянки, — Девочка замечательная, очень понимающая, она согласилась на мирное урегулирование. — директор тараторил, торопясь выложить всё, что успел придумать. — Ёчжон, как староста, просто оказалась в сложной ситуации, но она уже принесла извинения, и мы планируем перевести виновниц в другой класс, чтобы исключить любые конфликты в будущем. Всё под контролем, можете не волноваться! Он всё говорил, а Ким Чжунхёк слушал. Но слушал странно, отстранёно – не смотрел на директора. Его взгляд, скрытый за стёклами квадратных очков, был прикован к Мён Сохи, которая сидела в кресле, сложив руки на коленях, смотря в пол, словно пыталась найти там ответы на все вопросы. Она не чувствовала ровным счётом ничего – только эту давящую атмосферу, этот гулкий страх, исходивший от каждого присутствующего. Каждого, кроме того человека в центре кабинета, что рассматривал северянку так, будто она была вещественной уликой. — Ким Ёчжон, по сути, особо ничего и не сделала, — выпалил директор с улыбкой, и его голос дрогнул от собственной лжи. — Она просто... ну, как староста, она наблюдала, но, в общем-то, активно не участвовала! Сохи молчала. В её голове даже не мелькнуло желание встревать, перебивать или разоблачать. Директор врал – грязно, нагло, с дурацкой улыбкой до ушей. Но она не собиралась его останавливать. Возможно, если директор врёт, это действительно к лучшему. Если он замнёт всё тихо, без шума, то, может быть, она сможет просто ходить в школу, как раньше. Если бы Пак Джина, которую уже спешно выпроводил Завуч, была здесь, она бы точно запела пуще синицы. Выдала бы всю неудобную правду, со всеми подробностями, с криком и слезами. Но в кабинете остался только директор, который врал, и Сохи, которая молчала. Мужчина вдруг перевёл взгляд с северянки обратно на директора. От прежней теплоты в его голосе не осталось и следа. — Господин Чон, — произнёс он ледяным, бесстрастным, но всё так же уважительным тоном, — Я очень ценю ваши попытки уладить ситуацию. Но попрошу об одном: не нужно врать. Не пытайтесь заменить одно другим. Он выдержал паузу, давая словам осесть в воздухе. Директор вздрогнул. Его улыбка начала трещать по швам. — Я... ну, имел в виду, что... — Не стоит, — перебил его Чжунхёк, — Ведь, думаю, свою дочь я знаю намного лучше, чем кто-либо в этой комнате. Настала очередная, короткая пауза. В ней ощущалось что-то почти неуловимое – разочарование? усталость? Но лицо оставалось бесстрастным, как каменная маска. — Я знаю, как она умеет действовать. — выдохнул он. — Это не первая история, господин Чон. И я, к сожалению, знаю это не понаслышке. Директор судорожно сглотнул, пытаясь вставить слово, но Ким Чжунхёк не дал перебить себя. — Понимаю, что вы пытаетесь сохранить лицо школы, но, поверьте, я уже осведомлён обо всём... Ким Чжунхёк поднёс руку к лицу и медленно провёл пальцами по переносице под очками — будто пытался снять усталость, которая навалилась за последние минуты. — О травле. О подкупленных учителях. О том, что мой старший сын, — его голос стал особенно острым, взгляд тут же скользнул в сторону Ёчжон, — Тоже оказался втянут в эту историю. Я уже поговорил с ним. Ким Ёчжон вздрогнула, её руки ещё крепче сжались на груди. Она подняла голову, открывая рот, чтобы что-то сказать. В глазах её застыл ужас, смешанный с отчаянной мольбой. — Отец, я... — Молчи. Никакого повышенного тона. Одно слово – как удар хлыста. Ёчжон захлопнула рот. Плечи опустились, будто на них обрушилась невидимая тяжесть, и с каждой секундой она становилась всё невыносимее. Ким Чжунхёк повернулся обратно к директору. На его лице – ни капли гнева. — Поэтому, — продолжил он, словно озвучивая приговор, — Я предлагаю прекратить этот фарс и перейти к делу. Он замолк. Медленно, почти ритуально, поправил узел красного галстука. Движение было привычным, обыденным, но в нём чувствовалось столько контроля, будто даже этот жест был отрепетирован до мелочей. — Я, безусловно, рад, что пострадавший ребёнок согласился на мирный договор, — заговорил он вновь, всё так же ровно. — Это говорит о её мудрости и терпении. Качествах, которых, как выяснилось, моей дочери катастрофически не хватает. Напряжение сгустилось до предела. Сохи, всё сидевшая в кресле, подняла глаза. Что-то в его тоне настораживало. Директор, стоявший рядом, нахмурился, явно пытаясь понять, куда клонит этот пугающий своей холодностью человек. — Однако, — голос Ким Чжунхёка стал чуть жёстче, — Из собственных убеждений я считаю достигнутый вами исход несправедливым по отношению к жертве. Директор Чон застыл с приоткрытым ртом, и в его глазах метнулась растерянность. Он готовился к угрозам, к давлению, к тому, что богатый чеболь начнёт заметать следы. Но вместо этого услышал слова, которые взорвали все его шаблоны. Он моргнул, будто пытаясь стряхнуть наваждение, – признание отца вины собственного ребёнка оказалось за гранью его понимания. Сохи тоже удивлённо моргнула. Её взгляд на мгновение сфокусировался на лице мужчины, пытаясь понять – говорит ли он искренне? Но лицо его ничего не выражало – ни одобрения, ни осуждения, ничего, за что можно было бы зацепиться. — Господин Ким, — выдавил директор, пытаясь вернуть контроль, — Но мы уже всё обсудили, и Сохи согласилась... — Я слышал, — лёд в голосе сбил директор дыхание. — Я всё слышал. И поэтому говорю вам: обычных извинений здесь будет особенно мало. Он снова перевёл взгляд на Ёчжон – и в этом взгляде не было ни капли родительской теплоты. Только холод и ледяное разочарование человека, который ожидал от своего ребёнка большего и не получил этого. Она же стояла у окна, сжавшись в комок, словно пыталась раствориться в воздухе. — Моя дочь натворила дел, которые тянут на уголовную ответственность. И втянула в это посторонних людей, от которых я, собственно, и узнал обо всём этом безобразии. Ёчжон вздрогнула, её лицо побледнело ещё сильнее. Она открыла рот, но не смогла вымолвить ни слова. — Я говорю о Нам Ёнгу, — В голосе Ким Чжунхёка послышалась едва заметная нотка удивления. — Сын моего делового партнёра и давнего приятеля. Признаюсь, я был немного удивлён, когда он позвонил мне. В этом мальчишке, который всегда казался мне... — он сделал паузу, подбирая слово, — ...Не самым лучшим образцом воспитания, оказалось больше понимания ответственности, чем в моей собственной дочери. Мужчина поправил очки кончиками пальцев, снова посмотрев на директора. — Поэтому я заберу документы Ёчжон. И переведу её. Не в другую школу – пока я думаю о домашнем обучении, чтобы она могла переосмыслить своё поведение без лишнего влияния сверстников. Директор судорожно сглотнул, пытаясь переварить услышанное. — Господин Ким... — начал он, но Чжунхёк поднял руку, останавливая. — Школа Ёнмун, безусловно, прекрасное учебное заведение, — в его голосе прозвучала ледяная горечь, — И в знак благодарности за годы, которые моя дочь здесь провела, я выделю вам пару миллионов вон на новое оборудование. Но увы, даже в таком месте, с такими прекрасными условиями, моя дочь не смогла совладать со своим характером. Это моя вина. И я готов её признать. На мгновение в кабинете воцарилась тишина, в которой слышно было только нервное дыхание директора и почти неслышные всхлипы Ёчжон, которая стояла у окна, сжимая руки в кулаки, чтобы не разрыдаться в голос. А затем Ким Чжунхёк вдруг повернулся к Сохи, которая сидела в кресле с широко раскрытыми глазами, и медленно приблизился к ней. Северянка, охваченная ощущением нереальности происходящего, машинально вскочила на ноги, словно её подбросило пружиной. Она смотрела на этого человека, который только что поставил на место и директора, и собственную дочь, и не понимала, что он собирается делать. Ким Чжунхёк остановился в шаге от неё и, не сводя с неё глаз, сложил руки за спиной. Затем, медленно, с достоинством, которое не позволяло ему выглядеть униженным даже в этом жесте, он низко поклонился ей. Он застыл в этом положении: голова опущена, взгляд устремлён в пол, руки за спиной. — Мён Сохи, — произнёс он, не поднимая головы. — Я приношу вам свои глубочайшие извинения. Я не смог воспитать свою дочь так, чтобы она понимала цену чужой боли. Я не смог вовремя заметить, что в моей семье растёт человек, способный на такие поступки. В его интонации послышалась едва заметная хрипотца – возможно, от напряжения, возможно, от чего-то более глубокого, что он тщательно прятал за маской холодного контроля. — Как её отец, я несу за это полную ответственность. Мне жаль, что вы столкнулись с жестокостью в стенах школы, где должны были чувствовать себя в безопасности. Надеюсь вы найдете в себе силы простить нас в этот раз. Его голос стал чуть тише, но не потерял твёрдости. — Я также в курсе, что у вас были напряжённые отношения и с Нам Ёнгу. Я уже связался с его отцом. Поверьте, этот мальчишка больше не побеспокоит вас. Я лично прослежу за этим. Сохи смотрела на его макушку, на тёмные, аккуратно уложенные волосы. Вдруг по её коже пробежали мурашки – холодные, колючие, которые собрались в самых корнях волос, вставая дыбом на затылке, разбегаясь по всему телу. Она не понимала, что это было – страх, неловкость, растерянность? Ей казалось, что всё происходящее – какой-то странный, до безумия неправильный сон. Вдруг северянка вскинула руки, будто пыталась остановить его. — Н-нет, нет, всё хорошо... — вырвалось у неё, голос звучал сдавленно, на грани паники. — Что вы... пожалуйста, поднимите голову... Она не знала, что именно она чувствует сильнее всего – смущение от того, что такой человек склоняется перед ней, или ужас от того, что она вообще оказалась в центре этого внимания. Внутри всё перевернулось, и она не могла найти слов, чтобы описать то, что творилось у неё в груди. Ким Чжунхёк медленно выпрямился, возвращая себе прежнюю осанку, коротко кивнул. Его лицо оставалось бесстрастным, но в глубине глаз мелькнуло что-то, словно он только что закрыл неприятную, но необходимую сделку. — Благодарю вас, Мён Сохи, — он повернулся к директору, который стоял, вжав голову в плечи, и коротко кивнул ему: — Господин Чон, благодарю за понимание. Я свяжусь с вами в ближайшие дни по поводу перевода документов и пожертвования. Не дожидаясь ответа, Ким Чжунхёк перевёл взгляд на дочь. — Ёчжон. Идём. Слова прозвучали почти как приказ. Староста, стоявшая у окна, медленно отлепилась от подоконника. Она двигалась механически, будто марионетка, у которой оборвали половину нитей, и только самая главная – отцовская воля – продолжала вести её вперёд. Она прошла мимо Сохи, не поднимая глаз, но на пороге, уже взявшись за ручку двери, вдруг остановилась. Их взгляды встретились. Сохи смотрела на неё и не узнавала. Там, где раньше была уверенная, надменная Ким Ёчжон, которая смотрела на с уверенностью в глазах, теперь стояла просто уставшая девочка. В её глазах не было ни злости, ни обиды, ни даже страха – только смирение. А затем дверь закрылась, и староста исчезла. В голове Сохи было пусто. Слишком пусто, чтобы осмыслить всё, что произошло за последние... сколько? Она перевела взгляд на часы. Сорок минут. Чуть больше, чем полчаса. А казалось – целая вечность. Словно она прожила несколько лет в этом кабинете. Чья-то рука коснулась её в плеча. Сохи вздрогнула и обернулась. Директор Чон стоял рядом, его лицо было серым, измученным. Улыбка, которую он так старательно держал всё это время, исчезла без следа, оставив только глубокие морщины у глаз. Он выглядел так, будто только что пережил землетрясение. — Сохи, — голос его был хриплым, — Ты, это, иди домой. Она моргнула, пытаясь осознать его слова. — Что? — Иди домой, — повторил он, и в его голосе послышалась усталость, смешанная с чем-то похожим на искреннюю заботу. — Школьный день ещё не закончен, но я тебя отпущу. Тебе нужно отдохнуть после всего этого. Хорошенько отлежись сегодня и на выходных. Сохи открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. — Но... — А я займусь этим засранцем Нам Ёнгу, — перебил её директор, и в его голосе впервые за весь день послышалась сталь, на лице появилась улыбка из остатков сил. — Как и обещал господин Ким! Он хотел сказать что-то ещё, но осекся, лишь устало махнул рукой в сторону двери. Сохи кивнула. Она взяла свою сумку, всё ещё стоявшую у ног, и, бросив последний взгляд на директора, направилась к выходу. Под тишину пустого коридора Сохи вдруг поймала себя на мысли, которая стала катализатором для её первого по-настоящему расслабленного вдоха за последний месяц. Какой же странный выдался день. Она шла к выходу словно в невесомости ноги сами несли её вперёд, а взгляд был рассеянным, будто она смотрела на всё происходящее сквозь толщу воды. Иногда она поглядывала на кончики своих пальцев, не веря, что всё это – не сон. С самого утра день был необычно спокойным. Уже второй день телефон не вибрировал от бесконечных сообщений Нам Ёнгу. Рано утром во время уборкт на её парте не было матерных надписей из черного маркета. Во время уроков никто не швырял в её затылок скомканные бумажки, не смотрел косо, не шептался у неё за спиной. А потом – вот это всё. То, что было за гранью её привычного, уютного, выстроенного годами мира. Сохи засунула обувь в шкафчик – ту самую, которая никуда не пропала за сегодняшний день, – и уже собиралась закрыть дверцу, как вдруг телефон в кармане юбки коротко, но настойчиво завибрировал. Она замерла. Сердце на секунду ёкнуло. Она медленно, почти неуверенно, сунула руку в карман и вы тащила телефон. Экран горел холодным белым светом, а в центре его, поверх уведомления от KakaoTalk, высветилось имя. KakaoTalk Push-уведомление 1 новое сообщение Контакт «Сон Тэхун» «Ты сейчас свободна?»

***

Шум в Lotteria накрывал с головой – звон пластиковых подносов, гул голосов, шипение фритюрниц, где-то в углу смеялась компания студентов, а на кассе выбивали чек с противным, механическим писком. Всё это смешивалось в единую, хаотичную какофонию. Яркий жёлтый свет лился отовсюду, отражаясь от пластиковых столов и красных диванчиков, создавая странное, почти гипнотическое ощущение, вводя в странный транс и без того дезориентированную Сохи. Она сидела на красном диванчике, прижимаясь спиной к жёсткой спинке, и поглядывала на Сон Тэхуна каким-то смесью недоумения и косоватого интереса. Всё вокруг казалось нереальным – она только что вышла из кабинета директора, где воздух был густым, как расплавленный металл, а теперь сидит в фудкорте из за какого-то олуха с наглой мордой, который притащил её сюда. Половину из его монолога она услышала еле-еле – шум заведения сжирал его голос, превращая слова в месиво из согласных и окончаний. Но и уловленного хватило, чтобы в голове сложилась картина, вызвавшая лёгкую озадаченность. Тхэквондист стоял напротив, так и не удосужившись присесть. Он упёрся одной рукой в стол, второй держал телефон, и за всё время, пока они здесь находились, ни разу не оторвал взгляда от экрана. Палец лениво скроллил экран, он то и дело довольно хмыкал, будто читал что-то невероятно занимательное, а на губах играла та самая, по-мудацки удовлетвореная улыбка, которая делала его похожим на сытого кота, только что сожравшего канарейку. — ...Ну и как-то так, — завершил он свой рассказ, даже подняв глаз. Сохи молчала, глядя на пустой диван напротив, который он так и не занял. Она чувствовала себя нелепо: это он упёрто тащил её сюда, чуть ли не за шкирку, а теперь стоял, гипнотизируя экран, будто ничего и не было. То самое «Ты сейчас свободна?», как оказалось, было лишь формальностью. Тэхун, довольный как чертила, уже караулил её у школьных ворот. В тот момент он просто подхватил её за локоть и буквально поволок за собой, игнорируя робкие попытки спросить, что происходит. Она помнила его целеустремленный взгляд, когда он выпалил, что они идут «жрать», и это слово прозвучало так, будто он пришёл грабить этот Lotteria, а не просто поесть. И это почему-то озадачивало больше, чем его ярость. Сохи хотела было сказать, что ей нужно домой, но она слишком быстро поняла, что спорить бесполезно. — Я ж говорил, что разберусь, — хмыкнул он с таким самодовольством, что захотелось запульнуть в него меню. Она покосилась на него, но не проронила ни слова. Да, конечно говорил. Демонстративным, тяжёлым вздохом в доджанге, затем громким топотом уходящих ног, а потом хлопнутой дверью. Но представить Сон Тэхуна другим для Сохи – задача, которая уже давно казалась невыполнимой. Он был таким, какой есть. И, как ни странно, привыкать уже не требовалось. Она буравила его глазами, словно пыталась прожечь дыру во лбу парня. Казалось, если смотреть достаточно долго, то что-то невероятное точно произойдет. Тэхун же, казалось, не замечал этого – или делал вид. — Что заказывать будешь? — спросил он, игнорируя напряжённое молчание. Слегка склонился над карточкой меню, которая лежала на столе, и провёл по ней пальцем, будто выбирал что-то действительно важное. — Я не хочу есть, — ответила Сохи, не сводя с него глаз. — Хочешь, — нагло и резко, но по-своему знакомо буркнул Тхэквондист, даже не поднимая головы. Спорить с ним – как со стеной говорить. Видимо, он реально настроен серьезно. — Я угощаю, — фыркнул он, и в его голосе послышалось что-то похожее на снисходительность, как будто он уже знал, что она откажется, и решил пресечь это на корню. — Про деньги не думай. Она поджала губы. Неприятно не было, скорее непривычно и неловко – но не из-за него, а из-за собственной неспособности принять такое. Это сбивало с толку. Сохи уставилась в меню – аппетита нет совершенно, но если не выбрать, он будет стоять над душой, пока та не сдастся. Северянка нехотя скользнула взглядом по картинкам, останавливаясь на каждом пункте с видом, будто выбирает последний ужин. В голове мелькнула мысль, что она может съесть что угодно, потому что, несмотря на заверения Тэхуна, ей было неловко, что он платит за неё. Она не привыкла, чтобы кто-то тратил на неё деньги. И уж точно не привыкла, чтобы это делал Сон Тэхун. — Токпокки, — выдала она, остановившись на первом попавшемся пункте, лишь бы он отстал. Тэхун на мгновение поднял бровь, а затем кивнул. — Токпокки, так токпокки, — зевнул он с видом человека, который только что выиграл битву. Сохи смотрела на него и не могла понять, что чувствует. В голове всё ещё шумел кабинет директора, в груди висела та тяжёлая усталость, но здесь, в этом шумном, жёлтом фастфуде, она почему-то не чувствовала дискомфорта. Только лёгкое замешательство и странное тепло, которое разливалось где-то под рёбрами. — И колу, — добавил Тэхун, уже вставая, чтобы пойти к кассе. — Будешь пить. Это был не вопрос. Сохи даже не успела открыть рот, как он уже начал разворачиваться, явно не собираясь выслушивать её мнение. — Нет. Это вырвалось само собой – сухое, твёрдое, лишённое привычной неуверенности. Тэхун замер на полшага, повернул голову и уставился на неё так, будто она только что послала его нахуй. — Да, — нагло парировал он, будто это была само собой разумеющееся. — Я не люблю газировку, — буркнула Сохи, её голос прозвучал немного тише, чем она планировала. Она не знала, почему ей было неловко объяснять что-то такое простое. Казалось, что сейчас он начнёт спорить с ещё большим напором, доказывая, что она ошибается и на самом деле любит. Но Тэхун лишь посмотрел на неё с лёгким удивлением, на его лице промелькнула едва заметная усмешка. — Тогда будешь банановое молоко. Он развернулся и направился к кассе, не оставляя ей шанса на ответную реплику. Его походка была расслабленной, ленивой, но в ней чувствовалась уверенность человека, который привык добиваться своего. Хотя трудно сказать кто вышел победителем в их словесной перепалке. Сохи выдохнула, глядя в уходящую широкую спину Тхэквондиста. Почему-то её накрывало ощущение, что сейчас уже поздний вечер. Что за окнами должно быть темно, на улицах гореть фонари, а этот день уже должен был закончиться. Но на деле время было всего лишь обеденное. За окнами светило солнце, и жёлтый свет заливал зал, делая всё вокруг каким-то нереальным. Сохи машинально начала теребить подол юбки. В голове снова всплыл рассказ Тэхуна, который она едва расслышала сквозь шум фудкорта. Но теперь, когда он ушёл, когда она осталась одна за столом, его слова начали складываться в цельную картину, от которой по спине бежали мурашки. В тот же вечер, когда Сохи закончила свой рассказ в доджанге, Тэхун вышел за дверь с таким грохотом, что, наверное, весь район содрогнулся. Она тогда подумала, что он просто разозлился – на неё, на ситуацию, на то, что она снова выбрала молчать. Но она ошибалась. Он пошёл к тому самому караоке, где они впервые пересеклись с Нам Ёнгу. Тогда, в прошлый раз, его кулак познакомился с лицом белобрысого. Во вторую встречу, впрочем, почти ничего не изменилось – разве что теперь нога Тэхуна тоже решила внести свой вклад в это знакомство. Он вытряс из Ёнгу всё, что Сохи не договорила в Доджанге, глядя в пол. Про девчонок. Про Пак Джину, которая смеялась громче всех. Про Кан Йеру, которая знала слишком много. И про Ким Ёчжон – ту, кто дольше всех точила зуб на северянку. Ту, на кого каждая из них собиралась свалить всю ответственность, если план посыплется. Каждая из них знала о напряжённости в семейной жизни Ёчжон. Особенно Кан Йера, которая училась со старостой в одной средней школе и видела достаточно, чтобы потом, перейдя в Ёнмун, разболтать всё остальным. Пак Джина подхватила эту сплетню, как эстафетную палочку, и передала её Ёнгу, который, в свою очередь, не по своей воле, передал её Сон Тэхуну. Ирония заключалась в том, что их грязный план был почти идеален: скинуть всю вину на ту, кто боится отца больше всего. Но они недооценили одного – Сон Тэхун не играл по их правилам. Тхэквондист, узнав, что отец Ёнгу знаком с Ким Чжунхёком по бизнесу. И не стал тянуть. Он заставил белобрысого позвонить адвокату и выложить всё как есть – без прикрас, даже про себя. А затем принудил Ёнгу заставить своих шестёрок донести на каждую из девчонок, причастных к травле. Конечно, в итоге всё дружно свалили на Пак Джину – она запомнилась каждому в школе своим особенно звонким, садистским смехом. Но сухим из воды не вышел никто. Особенно Ким Ёчжон. Казалось, что Тэхун просто ткнул пальцем в небо, и удача улыбнулась ему. Нашёл нужную ниточку, дёрнул за неё – и вся паутина рухнула, без долгих планов и сложных схем. Просто сделал то, что умеет лучше всего: нагнул систему под себя. Но больше Сохи удивляло не это. Не то, как он провернул всё за один вечер. А то, что она узнала о Ким Ёчжон. Староста всегда была для северянки кем-то вроде недостижимого ориентира. Девчонка с идеальной жизнью, о которой Сохи могла бы только мечтать. Дорогая одежда, новейшие телефоны, обувь, которую она меняла практически каждую неделю. Сохи помнила, как смотрела на её аккуратно зашнурованные кроссовки, потом переводила взгляд на свои собственные кеды, которые она носила с пятнадцати лет. С дырявыми мысками и стёртой подошвой. И каждый раз внутри просыпалось что-то похожее на тихую зависть «было бы неплохо». Сохи не ненавидела свою жизнь. Она никогда не позволяла себе этого. Не потому что наслаждалась ею, а потому что просто не думала, что можно хотеть чего-то другого. Она жила с бабушкой и дедушкой, работала после школы, чтобы оплачивать счета, и никогда не позволяла себе мечтать о большем. Ей казалось, что мечты – это для тех, у кого есть на это право. А у неё были только смены, учёба и вечно дырявые кеды. Но сейчас, когда она сидела в этом жёлтом фастфуде и смотрела Сон Тэхуна, который стоит у кассы, она думала о том, как всё перевернулось. Она всегда смотрела на Ёчжон и видела кого-то, у кого есть всё. А потом оказалось, что и у этой «идеальной» девчонки есть свои скелеты в шкафу. Своя потребность казаться лучше, чем она есть на самом деле. Каждый человек стремится к большему, будучи недовольным тем, что у него есть сейчас И деньги здесь не играют роли. Сохи поняла это только сейчас. Богатая ли ты, бедная ли – у всех есть свои тараканы в голове. Просто у одних они прячутся за идеальной осанкой, а у других – за молчанием и опущенными глазами. Она снова перевела взгляд на свои кеды. И почему-то в этот момент они не казались ей такими уж жалкими. Тэхун уже шёл обратно с подносом к столику, он что-то бормотал себе под нос про «вечно эти очереди». Но Сохи не слушала. Она просто сидела и чувствовала, как тяжесть уходит из груди, оставляя место чему-то лёгкому и непривычному. Она не знала, что будет дальше. Не знала, что скажет Тэхун, когда поставит поднос перед ней. Не знала, как она ответит. Но сейчас, в эту секунду, ей было всё равно. Потому что теперь она старается привыкнуть к этому новому, неизвестному ощущению внутри.