22. Форс-мажор.

— Сколько ты ещё собиралась молчать?! — в лёгких почти не осталось воздуха. — Я, что, неясно выразился а прошлый раз?! Эти слова вырывались наружу с несвойственной Сон Тэхуну дрожью, хоть его интонация и сохраняла привычную, ублюдскую гордость. Это всё выходило под соусом паники, к вкусу которой Тхэквондист совсем не привык. Он смотрел на неё широко раскрытыми глазами, почти не моргая. Сдерживал желание наорать так, как обычно орал на всех остальных без всяких тормозов. Руки чесались схватить её за плечи и вытрясти из неё хоть что-то живое, кроме этой упрямой тишины. Но с Сохи так не получалось. Виновница торжества молчала. Молчала и стояла, глядя куда угодно кроме глаз парня. Северянка виновато теребила подол футболки, поджав губы в тонкую линию. Её голос звучал тихо, а слова – до боли привычно и предсказуемо. Но эта предсказуемость не затухала пожар в груди Тхэквондиста. «Не хотела мешать и быть обузой. Хотела потерпеть и рассказать потом. Когда ты не будешь занят.» Снова потерпеть. Снова... и снова. Тэхун слушал и чувствовал, как внутри всё стягивается в тугой, горячий узел. Взорваться этому пожару не позволяло лишь одно: ему не потребовалось много времени, чтобы вытрясти из Сохи всю правду. Вывернутый рюкзак, смешки за спиной, исписанная парта, суп на голове, грязные сообщения в KakaoTalk... Челюсти почти хрустнули, когда среди всего этого мракобесия, вишенкой на торте стало имя белобрысого засранца. Которому Тэхун не смог как следует пересчитать зубы в прошлый раз – мешала сраная, тесная комната караоке. Именно поэтому сейчас, в вонючем переулке у того же караоке, Тэхун пустил в ход то, чем по праву гордился – свои ноги. В воздухе витал тяжёлый запах крови и пота. С глухим стуком Нам Ёнгу привалился на кирпичную стену сзади, в которую его впечатали уже в четвертый, если не пятый раз. — Блять! — хрипло прошипел он, сползая по пыльной поверхности вниз на асфальт. — Сука... Лицо белобрысого было превращено в кровавое мессиво. Из носа текла кровь, левый глаз опух и заплыл, верхняя губа разбита, а нёба, с чудом уцелевшими зубами, кровоточат. — Сукин сын... — тяжело дыша, пробормотал Ёнгу, сплюнув кровавую слюну на грязный асфальт. Его мутным, полный ненависти взгляд скользнул по Тхэквондисту перед ним. Сон Тэхун стоял напротив, даже не запыхавшись. Нагло расслабленный, с ленивой, почти скучающей позой. Он спокойно сунул руки в карманы спортивных штанов и смотрел вниз на громилу, словно на кусок дерьма, прилипший к подошве. От этого взгляда Ёнгу становилось ещё более тошно. Желудок скрутило, а по спине пробежал мерзкий холодок. Несмотря на внешне спокойный и холодный вид, агрессия внутри Тэхуна буквально кипела через край. Челюсть была сжата так сильно, что на скулах резко выступили желваки. Кулаки он сжимал до дрожи в пальцах – костяшки побелели, кожа на них натянулась до предела. Он не стал тратить время на слова. Нога резко взметнулась вверх, и мощный удар пришёлся точно в лицо Ёнгу. Голова белобрыса отлетела назад с отвратительным хлопком о кирпичную стену. На левой щеке отчётливо отпечатался след подошвы конверса. Ёнгу только хрипло выдохнул, но Тэхун уже нанёс второй удар. На этот раз он пришёлся чуть выше, разбив бровь. Кровь мгновенно хлынула вниз, заливая глаз и щеку. Белобрысый попытался прикрыться руками, но было поздно. Третий удар – тяжёлый, хлёсткий бэк-кик – влетел точно в солнечное сплетение. Воздух вышибло из лёгких Ёнгу с громким, болезненным звуком. Он сложился пополам и начал судорожно хватать ртом воздух, не в силах даже закричать. Рёбра горели огнём, а в глазах плыли чёрные пятна. Не давая ему упасть, Тэхун шагнул вперёд, резко схватил ублюдка за мокрые волосы и сильно дёрнул вверх. — Повтори, — коротко и тихо произнес Тэхун, приблизив своё лицо к избитому громиле почти вплотную. Ему правда хотелось сорвать эту наглую рожу с его черепа. Ёнгу оскалился сквозь окровавленные зубы, кровь стекала по подбородку и капала на грудь, пачкая когда-то дорогую, дизайнерскую футболку. — Сукин сын… — прошипел он хрипло, с трудом проталкивая слова сквозь боль. Его глаза упрямо вперились прямо в лицо Тхэквондисту, даже когда он сидел на грязном асфальте будучи избитым как лох. Тэхун не стал долго ждать, резким движением он отвёл руку и влепил Ёнгу тяжелую пощёчину прямо по его уже отёкшей, багровой щеке. Звук получился звонким и влажным – будто шлепок по сырому мясу. — Не это, — холодно бросил Тэхун. Он ещё сильнее сжал пальцы на корнях осветлённых волос Ёнгу, грубо дёрнув его голову вверх. Кожа на голове натянулась до боли, заставляя того зашипеть. — То, что ты писал ей, — голос Тэхуна стал ниже — Повтори. На этот раз мне в лицо. Ёнгу дёрнулся всем телом, пытаясь вырваться, но пальцы Тэхуна сжимали его волосы мёртвой, железной хваткой. Он не смог даже толком мотнуть головой. Кровь продолжала обильно течь по подбородку, стекая густыми каплями вниз, но животная гордость до сих пор не давала ублюдку окончательно сломаться. — Пошёл нахуй… — резко и неожиданно громко рявкнул Ёнгу, пытаясь изобразить ухмылку разбитыми губами. — Что, твоя сучка пожаловалась? Тэхун не ответил. Он просто сделал шаг назад и с короткого разворота врезал Ёнгу мощным боковым ударом ноги точно под рёбра. Тот резко согнулся пополам, будто его переломили надвое. Изо рта вырвался сдавленный стон, а тело скрутило от новой волны обжигающей боли. Тэхун не дал ему времени прийти в себя. Он снова схватил белобрысого за волосы и дёрнул голову вверх. — Я сказал – повтори. — чёрство произнёс он, глядя прямо в помутневшие глаза парня. Тхэквондист дёрнул голову громилы вверх и с размаху вбил ему колено прямо в челюсть. Зубы клацнули, изо рта брызнула новая порция крови, Ёнгу захрипел, но Тэхун не остановился – продолжил бить, вкладывая в каждый удар накопившуюся ярость. — Повтори, — процедил он сквозь зубы, нанося очередной удар. — Или я буду пиздить тебя до тех пор, пока ты не начнёшь петь как соловей. Белобрысый уже не выглядел таким смелым, как тогда, когда писал свои грязные сообщения слабой, молчаливой девчонке через экран телефона. Сейчас, когда ему пришлось столкнуться лицом к лицу с Сон Тэхуном, вся его наглость быстро утекала вместе с кровью на грязный асфальт. — Бля! — Ёнгу хрипло закашлялся, судорожно хватая ртом воздух. Желудок резко свело от количества ударов по животу, его стошнило на асфальт смесью крови и недавно съеденного кимбапа. — Сука… — выдавил он сквозь стиснутые зубы, одной рукой опираясь о стену, а второй прижимая живот. Тэхун не стал бить дальше. Он хотел растянуть этот момент. Хотел, чтобы этот кусок говна запомнил каждую секунду. Вместо этого Тхэквондист упёрся ему ногой в лоб и с силой прижал затылок белобрысого к холодной стене. Ёнгу болезненно зашипел, чувствуя, как грубая поверхность впивается в кожу. — Я же сделаю из тебя ёбаного калеку, — произнёс Тэхун ровным голосом. — Сечёшь? — Это даже не я, блядь, начал… — произнёс через силу Ёнгу. Кровь заливала рот, мешалась с желчью, и каждое слово давалось с огромным трудом, будто он выплевывал их вместе с зубами. Перед глазами плыли звёзды, голова гудела. Он зажмурил глаза, инстинктивно втягивая голову в плечи и готовясь к очередному удару по своей черепушке. Однако удара не последовало. Тхэквондист внезапно замолчал. Даже замер. В воздухе повисла тяжёлая, гробовая тишина, которая тянулась несколько долгих, давящих секунд. Ёнгу почувствовал, как давление тяжёлой подошвы на его лбу исчезло. Голова резко отвисла вперёд, и он едва не ткнулся лицом прямо в грязный асфальт. — Продолжай, — вдруг спокойно выдохнул Тэхун. Голос прозвучал неожиданно ровно, почти буднично. Он лениво сунул руки в карманы штанов и выпрямился во весь рост. В его глазах был холодный, расчётливый интерес, от которого становилось ещё страшнее, чем от предыдущей ярости. Будто он только что услышал что-то очень интересное и теперь решил послушать историю до конца. Белобрысый тяжело дышал, пытаясь собрать остатки гордости. Он сплюнул ещё раз, скривился от резкой боли в рёбрах и наконец заговорил. — Это… Это Джина. Эта ебанная Пак Джина, — поморщился он. — Она сказала мне, что северянку можно кошмарить безнаказанно… Якобы она всё стерпит и у них есть одна блядь, которая в случае чего всё разрулит и прикроет… Тэхун прищурился. — Кто? — прямо спросил он. Ёнгу кашлянул, харкнув ещё крови, и продолжил уже быстрее, словно боясь, что если остановится, то снова получит: — Ким Ёчжон… староста их класса. Типа она богатенькая, почти святая, ей все верят. Трясётся как последняя сука перед своим отцом. Боится, что он узнает, какая она на самом деле шалава. Поэтому они дружно решили, что можно свалить всю вину на неё. У них, типо, есть какие-то пруфы… Тэхун сделал полшага вперёд, от чего Ёнгу инстинктивно дёрнулся назад, сильнее прижимаясь спиной к холодной стене. — Какие? — Да мне откуда нахуй знать! — огрызнулся Ёнгу, но тут же осёкся, увидев, как Тэхун медленно поднимает ногу, явно намекая, что не задумываясь въёбет снова. — Б-бля, не знаю я! Какие-то… переписки или скрины там… Побитый облизнул разбитые губы, тяжело дыша. Каждый вдох отдавался острой, режущей болью в рёбрах. Он сжал зубы, пытаясь собраться с силами, и продолжил уже заметно тише: — Эта Ёчжон – трусливая тварина. Вроде она поднасрала северянке через своего брата… Подговорила его, чтобы он её отымел со своим стадом баранов в каком-то переулке. А её брат – наркоман конченый и собирает вокруг себя такую же отморозь… Под эти слова Тэхун замер. В голове мгновенно вспыхнул тот вечер – Сохи, которая прибежала в доджанг с разбитыми коленками, бледная как полотно, дрожащая, с совершенно пустым взглядом. Он уже почти забыл об этом случае, решив, что это были обычные уличные шавки, которым отец уже вправил мозги. Но как же, блядь, тесен мир. Злость внутри Тэхуна вспыхнула с новой, обжигающей силой. Он уже почти занёс ногу для очередного удара, когда внезапно остановился. Челюсть медленно расслабилась. На лице Тэхуна появилась его фирменная, ублюдская ухмылка – опасная, предательски красивая, и очень, очень довольная. Он посмотрел на Ёнгу сверху вниз, словно на неожиданно полезный кусок мяса. — Вытаскивай мобилу, — спокойно произнёс он. Повисло тишина. Парень несколько секунд тупо уставился перед собой, лишь потом неуверенно полез дрожащей рукой в карман. Пальцы плохо слушались, но всё же достали треснувший телефон, протянув его Тхэквондисту. Тэхун взял его, не отводя тяжёлого взгляда. — Разблокируй. Ёнгу, морщась от боли, ввёл пароль. Экран загорелся. Кровь продолжала медленно стекать по подбородку, капая на испачканные джинсы. Он смотрел, как Сон Тэхун уверенно листает его телефон, и внутри всё сжималось от мерзкого, липкого страха. Сначала Ёнгу ещё пытался держаться – криво усмехался разбитыми губами, будто это всё ещё была какая-то игра. Но чем дольше Тэхун молча скроллил переписки, тем сильнее белобрысый начинал нервничать. — Эй… ты чё там смотришь, а? — хрипло выдавил он, пытаясь придать голосу прежнюю наглость. Но вышло жалко. Голос предательски дрожал. Тэхун не ответил. Только слегка приподнял бровь, не отрывая взгляд от дорого мобильника. Его лицо оставалось почти неподвижным, но Ёнгу видел, как у него напряглась челюсть. Он несколько минут молча листал телефон, просматривая переписку, контакты, галерею и голосовые сообщения. Его лицо оставалось неподвижным, но чем дольше он читал, тем тяжелее становилась тишина в переулке. — Отца боится, говоришь... — Наконец он медленно поднял взгляд на Ёнгу. В его глазах не было ярости. Было что-то гораздо хуже – наглый и очень опасный, расчётливый интерес. — Слушай меня внимательно, выблядок...

***

Либо в школьных коридорах сегодня и правда было на пару градусов холоднее обычного, либо внезапный вызов в кабинет директора окончательно выбил Мён Сохи из привычной колеи. Она поднималась по лестнице медленно, стараясь сохранять внешнее спокойствие. Но губы сами собой сжимались в тонкую линию, а по спине то и дело пробегал липкий холодок, не имеющий никакого отношения к погоде. Каждый шаг отдавался в висках глухим пульсирующим стуком, пока она лихорадочно перебирала в голове возможные причины – за что? В школьной жизни Сохи никогда не было проблем. Ни одного замечания, ни единого выговора. Она всегда держалась тише воды, ниже травы, стараясь быть незаметной и удобной. А тут – посреди самого обычного урока истории, – вызов к директору. Без объяснений и предупреждений. Застыв у нужной двери, она вдруг поймала себя на том, что рука так и не коснулась холодной деревянной поверхности. Тело отказывалось слушаться, ноги приросли к полу, а в горле застрял ком, мешающий сделать вдох. На секунду прикрыв глаза, Сохи глубоко вздохнула. Собраться оказалось делом секундным – хотя казалось, что прошла вечность. И прежде чем страх успел вернуться, костяшки пальцев уже коснулись дерева. Тишину разрезали три робких стука. — Входите, — глухо послышалось из-за двери. Дёрнув ручку, северянка шагнула внутрь – и замерла уже на пороге. Неожиданностью стало то, что кабинете её ожидал не только директор. Пак Джина сидела в кресле напротив, сьёжившись и вжав голову в плечи. Она смотрела в пол так отчаянно, будто мечтала прямо сейчас провалиться сквозь него. А у окна, выпрямив спину с привычно безупречной осанкой, стояла Ким Ёчжон. Она сложила руки на груди и упрямо смотрела в окно, всем своим видом показывая: здесь она не как провинившаяся, а исключительно свидетель или посредник. Староста класса, в котором, очевидно, произошёл серьезный конфликт. — Сохи, присаживайся, пожалуйста, — голос директора Чона прозвучал неожиданно мягко, выдёргивая девчонку из ступора. Он слабо улыбнулся, кивнув на свободное кресло у своего стола. Сохи моргнула, ещё не совсем понимая, что происходит. Однако она послушно сделала шаг вперёд и опустилась в кожаное кресло, выпрямив спину и сложив руки на коленях. Наступила тяжёлая, вязкая тишина. Было сложно понять, неловкая она или уже откровенно напряжённая. Директор Чон, мужчина за пятьдесят, томно выдохнул и прижал квадратные очки к переносице. Он устало повёл взглядом по виновницам торжества, явно ожидая, что хоть кто-то из них соизволит нарушить эту звенящую пустоту. Но каждая упрямо молчала, будто заключила молчаливый договор ценой в жизнь. Если хотя бы Пак Джина, съёжившаяся в кресле до размеров маленького комочка, выглядит так, будто прекрасно осознаёт происходящее, то вот Мён Сохи, напротив, казалось, находится где-то совсем в другом измерении. Её взгляд был растерянным, словно она только что очнулась после долгого сна или одуряющего наркоза. Мужчина ещё раз тяжело вздохнул и откинулся на спинку кресла, сцепив руки в замок на столе. Лицо выражало смесь усталости и обречённости – словно он уже знал исход этой истории, но почему-то не торопился её начинать. — Я надеюсь, — наконец нарушил тишину директор Чон, его голос прозвучал на удивление вкрадчиво, — Вы обе понимаете, почему оказались здесь? Он повёл взглядом с одной на другую, задержавшись на каждой ровно настолько, чтобы дать им шанс ответить. Но тишина осталась непробиваемой. Никто не шелохнулся. Блондинка продолжала буравить пол глазами, а северянка так и застыла с отсутствующим взглядом, будто её мысли витали далеко за пределами кабинета. Директор слегка приподнял бровь, ожидая хоть чего-то, но пауза затягивалась, превращаясь в нечто большее, чем просто неловкость. — Недавно мне поступила жалоба. — соизволил продолжить он, — От нескольких ребят. Они стали свидетелями того, над Мён Сохи происходит открытая травля. Слова повисли в воздухе, и наступившая следом тишина казалась тяжелее, чем их смысл. За секунду в отсутствующем взгляде северянки промелькнула искра понимания. Вскинув брови вверх, она осторожно перевела взгляд на директора. — И, к сожалению, большинство указали на тебя, Пак Джина, как на главную зачинщицу. Блондинка дёрнулась так резко, будто её ударило током. Тело выпрямилось само собой, глаза округлились до предела, в них плескалась паника пополам с неверием. Она открыла рот, пытаясь выдавить из себя хоть что-то, но вместо слов из горла вырвалось только сдавленное бормотание, которое так и не сложилось в связную речь. — Школа Ёнмун всегда славилась своей репутацией, — директор Чон поднял ладонь, пресекая попытки Джины оправдаться. — Дружелюбный коллектив, отсутствие угнетения и буллинга. Особенно после того, как мы без проблем приняли ребёнка из Северной Кореи. Он выразительно кивнул в сторону Сохи, сопровождая жест движением рук. — Министерство образования считает, — голос директора постепенно приобрёл строгий оттенок — Что мы обеспечили особый подход и необходимую поддержку. Я лично заверял их, что школа Ёнмун – безопасное пространство для каждого ученика, независимо от его происхождения. Он устало замолчал, ладонь прошлась по седеющим волосам. Мужчина снова выдохнул, на этот раз с ноткой горечи. — А я только сегодня узнаю, что в сторону этого ребёнка происходит систематическая травля. Пак Джина лишь сильнее сжалась в кресле. Её пальцы судорожно вцепились в ткань юбки, словно ища опору, а дыхание стало поверхностным. Она украдкой вытерла вспотевшие ладони о колени, но так и не посмела выдавить из себя ни единого слова. Директор Чон перевёл взгляд на Сохи, его голос заметно смягчился – будто он нарочно подбирал для неё другие, более осторожные интонации. — Сохи, это правда? — спросил он, чуть подавшись вперёд. Но Сохи сидела совершенно неподвижно, будто её превратили в камень. Руки замерли на коленях, спина оставалась неестественно прямой, а взгляд широко раскрытый, но абсолютно пустой. В молчании северянки читалась такая растерянность, что директор Чон, взглянув на неё, слегка нахмурился, явно пытаясь прочитать её молчание как ответ. Она уставилась в пространство между столом директора и стеной. Смотрела, но не видела. Слышала, но не воспринимала. В голове крутилось слишком много всего сразу – обрывки мыслей, догадок, страхов, – и они сталкивались друг с другом, создавая сплошной шум, заглушающий реальность. С одной стороны, ситуация наконец повернулась так, что всё происходящее не осталось незамеченным. Особенно глядя на Джину – явно взвинченную до предела, напуганную до дрожи в пальцах, которая уже не пыталась даже сделать вид, что контролирует себя. Это должно было приносить облегчение, правда? Вроде того. Но почему-то легче не становилось. Наоборот – внутри всё сжималось ещё сильнее, будто кто-то затягивал тугой узел в груди. Она не знала, что именно стоит ответить. Не знала, можно ли сейчас говорить всю правду, без утайки – или лучше снова промолчать, как она делала всегда. Защитная привычка, выработанная годами, всё нашептывала в голове, что молчание – самый безопасный ответ. Оно не провоцирует, не обижает, не даёт лишней информации. Но сейчас эта самая тишина её плотно поджатых губы и бегающего по кабинету взгляда оказалась красноречивее любых слов. — Пак Джина, — снова заговорил директор, и в его голосе больше не было той снисходительной мягкости, как в начале разговора. Он больше не нуждался в подтверждении – молчание сказало ему всё, что нужно. — Тебе есть что сказать по этому поводу? Джина точно так же молчала, судорожно перебирая в голове обрывки мыслей, которые разбегались, как испуганные тараканы. Губы побелели и дрожали. Наконец из пересохшего горла вырвалось лишь тихое, сдавленное: — Я… я, эм… Она судорожно перевела взгляд на старосту, стоявшую у окна – и в этом взгляде читалась мольба, почти животный страх. Она искала хоть каплю поддержки, надеялась, что подруга вмешается, скажет что-то в её защиту, придумает хоть самое высосанное из пальца оправдание. Ким Ёчжон, разумеется, видела этот взгляд. Видела прекрасно. Но вместо того чтобы заступиться, она лишь устало закатила глаза, демонстративно отвернувшись к окну. На губах промелькнула лёгкая, холодная усмешка: «Ты сама доигралась. Я не собираюсь тонуть вместе с тобой». Этот молчаливый отказ ударил Джину в лицо сильнее, чем любые обвинения директора. в её глазах на мгновение мелькнула неподдельная паника – осознание, что она осталась совсем одна в этой комнате, без союзников и без защиты. Сглотнув, блондинка собрала остатки своей смелости и гордости. — Это… это были просто безобидные шутки. — забормотала она. — Пара приколов, ничего серьёзного... М-мы просто... баловались? Она даже попыталась выдавить из себя нервную, неуверенную улыбку – такую дешёвую и нелепую, настолько неуместную в этой обстановке, будто смех мог стереть всё произошедшее ранее. Директор смотрел на блондинку долго, в взгляде читалась усталость, смешанная с разочарованием. Он медленно покачал головой, словно давая ей последний шанс осознать серьёзность происходящего. — Безобидные шутки... — повторил он с лёгкой, усталой иронией, и в этом слышалось почти насмешливое удивление. — Пак Джина, когда оскорбление человека строятся исключительно вокруг его происхождения – это уже не шутки. Это ксенофобия. Унижение на национальной почве. Ты понимаешь, насколько это серьёзно? Джина дрогнула – по коже пробежали мурашки вдоль позвоночника. Она открывала и закрывала рот, как выброшенная на берег рыба. Плечи её мелко тряслись, а взгляд метался по кабинету в поисках выхода, которого не было. — Но я же не со зла… Мы просто… ну, мы дурачились, и она не выглядела обиженной, я правда не думала, что это воспримется так… Слова лились потоком, бессвязным и поверхностным, как вода сквозь пальцы. И чем больше она говорила, тем более жалко это звучало. Но она продолжала цепляться за ту же нелепую линию защиты, будто повторяя одно и то же могло сделать это правдой. Директор Чон поднял руку, останавливая этот поток беспомощной болтовни. — Ты думаешь, я впервые слышу о тебе, Пак Джина? — произнёс он, и в его словах послышался холод, от которого у блондинки перехватило дыхание. — За последний год мне поступали жалобы на тебя уже трижды. Трижды! И каждый раз мы находили способ замять эти истории. Потому что никто не хотел портить репутацию ни тебе, ни школе. Потому что мы верили, что ты одумаешься, что это были просто ошибки молодости. Пальцы директора Чона акцентирующе постучали по столешнице, накаливая тон. — Но сейчас ты выбрала в качестве мишени того, на ком держится особое внимание Министерства.— он повысил голос, — И на ком держится репутация всей школы Ёнмун как толерантного и дружелюбного учебного заведения. И ты думаешь, что я просто так закрою на это глаза? Его голос звенел, и каждое слово врезалось в тишину кабинета, как гвоздь в гроб. — Просто так замять это уже не выйдет. Я не смогу, да и не захочу. Блондинка сидела белая, как мел. Она больше не пыталась улыбаться. Кажется даже не пыталась дышать. Пак Джина больше не могла держать планку. Та самая, самоуверенная девица с острым языком, которая привыкла выходить сухой из воды, вдруг рассыпалась на глазах, как карточный домик. Её говняный характер, её привычка бить ниже пояса и думать, что это сойдёт с рук, – всё это вернулось к ней кровавым бумерангом. Острота её языка теперь работала против, превращаясь в осколки, которые она же и проглотила, чувствуя, как они режут горло изнутри. Губы предательски задрожали, в носу защипало, а перед глазами всё поплыло мутной пеленой. Слёзы покатились по её щекам, оставляя влажные дорожки. — Почему виновата только я?! — вдруг вырвался из неё откровенный крик, пронзительный и истеричный. Джина вскочила с кресла, и её голос сорвался на высокие, визгливые ноты, которые резали слух. — Почему обвиняют только меня?! Со Юджи! Кан Йера! Ли Хёджин! Они все тоже занимались этим! Все были в курсе! Все видели! Но козлом отпущения стала только я, потому что меня легче всего подставить?! Директор Чон широко раскрыл глаза, его привычная профессиональная невозмутимость дала трещину. Он явно не ожидал услышать, что в этом деле замешано настолько больше имён. Его взгляд на мгновение растерял всю свою уверенность, и он уже открыл рот, чтобы остановить истеричный поток обвинений и вернуть контроль над ситуацией, – но Джина его опередила. В голове словно щёлкнул переключатель. Терять больше было нечего – мосты горели, и она прыгнула с головой в тёмный омут, не оставляя себе ни единого шанса на спасение, готовая утащить вслед всех, кто был рядом. И в первую очередь ту, кто, как она считала, была виновата больше всех. — Это всё начала Ким Ёчжон! — истерично взвизгнула она, вскинув руку с дрожащим указательным пальцем, направленным прямо в сторону старосты. Слёзы градом катились по щекам, но она уже не могла остановиться. Директор Чон привстал со своего кресла, опершись руками о стол, и его лицо застыло в выражении ошарашенного потрясения. Сохи ошалело захлопала чёрными ресницами, переводя взгляд с кричащей Джины на застывшую в шоке у окна старосту. В голове северянки не укладывалось, как один разговор мог перевернуть всё с ног на голову за какие-то секунды. — Ким Ёчжон? — переспросил мужчина, в его голосе слышалось недоверие, смешанное с ужасом. — Что ты несёшь, Пак Джина?! Джина всхлипнула, но в глазах её горел бешеный огонь человека, которому нечего терять. — Она была первой! — продолжала кричать блондинка, размазывая слёзы по щекам дрожащей ладонью. — Она первая начала плеваться ядом в Сохи! Просто она делала это через других! — Джина ткнула пальцем в сторону северянки, но её взгляд был прикован к ошалелой Ёчжон. — Она подговорила своего брата, чтобы он изнасиловал её! Заставила нас, меня, Юджи, Йеру, Хёджин – всех! Издеваться над ней, пока она сама оставалась в стороне! Она сорвалась на крик, и её голос разнёсся по кабинету эхом, ударяясь о стены и возвращаясь обратно. — Это она всем управляла! Она придумала план, она сказала нам, что делать! А вы все тут сидите и смотрите на меня, как на чудовище! Но это она чудовище! Спросите у неё самой, директор! Спросите, почему она никогда не вмешивалась, хотя видела всё своими глазами! Директор Чон смотрел на Джину так, будто видел её впервые. В глазах металась растерянность человека, который только что понял, что ситуация вышла из-под контроля и уносится в пропасть с космической скоростью. — А вы знаете, что она ещё и учителей подговорила?! — Джина продолжала выплёвывать слова, как гной из вскрывшейся раны. — Она убедила их не слушать просьбы Сохи остановить травлю! Сказала им, что Сохи просто всё преувеличивает и не стоит обращать внимания! Сохи дёрнулась, будто её ударили током. Она медленно повернула голову к Ёчжон, и в её взгляде мелькнула искра осознания. Вспомнился момент, когда учитель Хван отмахивался от неё со словами «тебе кажется», «не раздувай из мухи слона», «они просто шутят»… Теперь эти слова обретали новый, чудовищный смысл. — Что ты, мать твою, несёшь? — Ким Ёчжон наконец-то отреагировала. Ледяной шок, в котором она пребывала все эти секунды, разбился вдребезги, и её лицо исказилось гримасой холодной, почти свирепой ярости. Она повернулась к визгливой блондинке острым, холодным взглядом, заставив ту на мгновенье запнуться. — Т-ты слышала, что я сказала! — огрызнулась Джина, пытаясь скрыть страх. — Ты думала, что всё это останется в тайне?! Что никто не узнает, какая ты на самом деле?! Ёчжон двинулась к ней резким шагом. Схватив блондинку за воротник школьной блузки, она рванула её недомерное тело на себя, заставив ту встать на цыпочки. — Ты что, совсем с ума сошла? — прошипела она, и в её голосе не было ни капли привычного спокойствия. — Ты хоть понимаешь, что ты сейчас делаешь?! Староста даже не попыталась сдержаться перед директором. Ни в эту секунду, когда Джина публично сорвала с идеальной Ким маску, и ни в следующую, когда Ёчжон в ответ собиралась сорвать наглую физиономию блондинки с её черепа. — Хватит! — директор Чон вылетел из-за стола и резким движением оттолкнул девочек друг от друга, встав между ними. Его голос дрогнул – впервые за весь разговор в нём послышалась набегающая паника. — Немедленно прекратите! Он переводил взгляд с одной на другую, тяжело дыша, пытаясь переварить то, что только что произошло. С Пак Джиной всё было просто. Проблема решалась стандартно: добиться извинений перед Сохи, поставить на учёт, перевести в другой класс или, в крайнем случае, в другую школу. История громкая, но решаемая. Даже с её родителями можно договориться – они не особо богаты, не влиятельны, им нечем крыть. Но Ким Ёчжон... Директор перевёл взгляд на старосту, которая стояла с побелевшим лицом, поправляя воротник своей идеально отглаженной формы. Его сердце ухнуло в пятки. Дочь известного адвоката Ким, который лично финансировал ремонт школьного спортзала, платил за дополнительные секции и чьи миллионы вон составляли немалую часть бюджета школы. И если эта история выйдет наружу... если она окажется правдой... Он судорожно сглотнул и повернулся к северянке. В его глазах читалась мольба – отчаянная, почти жалкая надежда на то, что хоть что-то из услышанного окажется ложью. — Сохи, — его голос дрожал, — Скажи мне... Это правда? Всё, что сказала Джина? Это действительно происходило? Сохи сидела неподвижно, словно парализованная. Её взгляд был устремлён неясно куда – в тот хаос, который сейчас творился в её голове. Она не знала, что правда, а что ложь. Она слышала слова Джины, видела ярость Ёчжон, чувствовала страх директора. И всё это смешалось в один огромный, неразборчивый ком. — Это правда! — всхлипнула Джина, вырываясь из рук директора, вновь тыкая пальцем в сторону старосты. — Спросите у остальных! Спросите у Юджи, у Йеры, у Хёджин! Они все подтвердят! Мы все делали то, что она говорила! Сохи медленно опустила взгляд в пол. Её плечи дрогнули, а пальцы, всё ещё сложенные на коленях, сжались. Она не сказала ни слова. Не кивнула, не подтвердила, не опровергла. Но эта тишина была тяжелее любых признаний. Её лицо не умело врать – оно было открытым, беззащитным, как распахнутая настежь дверь, без слов говоря всё то, что директор так боялся услышать. Проводя дрожащей ладонью по вспотевшему лицу, он пытался спрятатся за маской профессионального спокойствия – но маска трещала по швам. Он не знал, куда деть бьющуюся наружу тревогу, как удержать ситуацию под контролем, когда всё летит к чертям. И тогда на его лице появилась улыбка. Слабая, натянутая, сотканная из последних крошек надежды. Он сделал пару шагов в сторону Сохи, и в его глазах зажглась отчаянная мольба человека, который готов ухватиться за любую соломинку. — Сохи, — голос дрожал, но он старался говорить мягко. — Послушай меня. Всё ещё можно решить мирно. Правда? Никаких громких скандалов, никаких разбирательств с министерством... Он подошёл ближе, чуть наклонился, чтобы быть на одном уровне, и положил руки ей на плечи – осторожно, даже почтительно. — Ким Ёчжон извинится, — продолжил он, кивая в сторону старосты. — Она пообещает, что больше такого не допустит. Джину мы переведём в другой класс, как и остальных, и я проведу с ними серьёзную беседу. Никто больше не тронет тебя, я лично прослежу за этим. Он замолк на секунду, вглядываясь в её лицо, в эти широко раскрытые, пустые глаза. — Пожалуйста, скажи, тебя это устраивает? — его пальцы чуть сжались на её плечах, словно он пытался передать ей всю свою надежду через это прикосновение. Сохи медленно подняла взгляд от пола. Она смотрела на директора, на его вспотевшее лицо, на эту вымученную, отчаянную улыбку – и внутри неё что-то дрогнуло. Не от радости, не от облегчения. Просто от усталости. Она кивнула. Да. Её устраивало каждое слово. Она не хотела ни скандалов, ни долгих разбирательств, допросов, бумажной волокиты. Не хотела, чтобы её имя выносили на всеобщее обозрение, чтобы она стала центром громкой истории, о которой будут судачить в каждом коридоре. Она просто хотела ходить в школу. Без мыслей о том, что сегодня будет снова так же тяжело, как вчера. Она просто хотела, чтобы это всё прекратилось. Чтобы её снова оставили в покое. Чтобы она могла быть невидимой – как раньше. Директор Чон выдохнул – громко, с облегчением, будто с его плеч сняли тонну груза. Его улыбка стала шире, почти искренней, и он благодарно похлопал её плечи, прежде чем выпрямиться. — Хорошо. Хорошо, — забормотал он, уже поворачиваясь к Ёчжон. — Отлично. Мы всё решим прямо сейчас. Он почти подбежал к старосте короткими шагами,. В его жесте читалась почти отчаянная мольба, лице застыла нервная, суетливая улыбка, когда он мягко, но настойчиво подталкивал Ёчжон вперёд. — Ну же, Ёчжон, извинись, поскорее, — сказал он сдавленным голосом, в котором слышалась мольба. — Не обращай внимания, — прошептал он, чтобы слышала только она. — Просто сделай это. И мы всё закончим. Ким Ёчжон стояла, выпрямив спину, сжатыми в тонкую линию губами. Её гордость была задета. Все в этом кабинете видели её настоящую. Но она также знала, что если эта история выйдет наружу – если Сохи не согласится замять дело – последствия будут катастрофическими. Для неё. Лишь поэтому она переступит через себя. Зажмурится, проглотит эту горькую пилюлю и сделает вид, что ничего не произошло. — Прости. Одно слово. Холодное, сухое, формальное. Но директор Чон уже заулыбался так широко, будто ему только что вручили Нобелевскую премию. Он переводил взгляд с одной девочки на другую, потирая руки, и его дыхание постепенно выравнивалось. — Отлично! Просто отлично! — затараторил он, отступая к своему столу. — Вот видите, как всё просто, когда есть взаимопонимание. Мы всё уладим. Джину переведём, с остальными поговорю, и... Не успел директор закончить свою речь, как вдруг его прервал резкий, размашистый стук в дверь. Он был нервным, почти паническим. — Войдите! — директор, оборачиваясь, крикнул, дрогнув от неожиданности. Дверь распахнулась до того, как он успел договорить. В кабинет заглянула взлохмаченная макушка завуча. Очки на его переносице съехали набок, словно он бежал сюда со всех ног и забыл их поправить, а его лицо, было покрыто пятнами волнения, куда более сильного, чем у самого директора Чона. Он судорожно сглотнул, кадык дёрнулся, как у человека, который пытается проглотить ком, застрявший в горле. — Директор Чон, — выдохнул он, почти не в силах говорить, — Там... у меня новости. Плохие. — Что случилось? — директор нахмурился, но в его голосе всё ещё теплилась та самая нервная улыбка, которую он так старательно носил последние минуты. Завуч перевёл дыхание и выпалил: — К-Ким Чжунхёк едет в школу. Сказал, что хочет поговорить. Лично. Холодная тошнота, густая и липкая, ударила в живот директору Чону. Он почувствовал, как вся надежда, которую он только что выстроил на соплях и мольбах, – всё это рухнуло в одно мгновение, превратившись в пыль. Но шок ударил не только по нему. Ёчжон, всё ещё стоящая перед Сохи с каменным лицом, вдруг побледнела так, что её кожа стала почти прозрачной. Её сердце, кажется, остановилось на несколько мучительных секунд. Она медленно, с трудом, повернула голову к завучу. — Что? — сорвалось с её губ одно-единственное слово, прозвучавшее как вдох утопающего. — Мой отец? — переспросила она, в её голосе впервые за всё время послышался страх. Настоящий, неподдельный страх, который она не могла контролировать. Директор Чон попытался взять себя в руки. Он выдавил на лицо улыбку, которая должна была показать, что всё под контролем. — Господин Ли, — заговорил он, стараясь, чтобы голос звучал бодро и беззаботно, — Передайте Господину Киму, что всё уже решено. Мы уладили конфликт. Он может не беспокоиться, я сам позвоню ему и всё объясню... Он уже потянулся к телефону, когда завуч, всё ещё стоявший в проёме двери, медленно перевёл взгляд назад, в коридор. Его лицо вытянулось, и он застыл на мгновение, прежде чем повернуться обратно. Директор замер, не закончив движение, и посмотрел на господина Ли с недоумением. — Что? — спросил он, и его улыбка начала угасать. Завуч открыл рот, собираясь заговорить, – и тут же закрыл его, словно передумал. Он судорожно сглотнул, и только после этого, с трудом, выдавил из себя: — Господин Ким... уже здесь... Наступила мёртвая, гробовая тишина. В этой тишине было слышно, как судорожно задышала Ким Ёчжон. Она смотрела на дверь широко раскрытыми глазами, и в них застыл самый настоящий ужас, который она так хорошо умела прятать за маской холодного спокойствия. Но сейчас, прямо здесь в этом кабинете, осталась только девочка, которая знала, что её отец не прощает ошибок.