Глава 10

      Пещера была холодной, с застоявшимся воздухом, липким и тяжёлым, будто стены сочились злобой, копившейся веками. Свет фонарей, разбросанных по полу, дрожал, отбрасывая тени, которые извивались, как живые змеи, готовые впиться в плоть.       В центре лежал Ван Ибо. Его тело корчилось в судорогах, как будто невидимая сила выкручивала его изнутри. Лицо было бледным, губы посинели, глаза закатились, показывая белки, а пальцы царапали землю, оставляя борозды в пыли. Люба стояла над ним на коленях с глазами, полными слёз. Её руки дрожали, но не от страха, а от отчаянной борьбы за него. «Он умирает, — подумала Люба, глядя на его усиливающиеся спазмы и лихорадочно думая, что предпринять. — Дух, завладел его разумом, но ещё не телом. Раньше мы избегали спиртного, чтобы он не сбежал в артефакт, но теперь… если не вытащить его, Ибо не вернётся. Это мой единственный шанс, даже если демон скроется». Она знала, что рискует, но бездействие могло убить Ван Ибо быстрее. Люба схватила флягу с виски и крепко сжала её, как оружие. Она опустилась ближе к Ван Ибо, приподняла его голову и поднесла флягу к губам. Часть жидкости стекала по подбородку, образуя грязные дорожки, но он все же смог сделать глоток, и его тело содрогнулось, как будто внутри что-то лопнуло. Люба смотрела, как грудь Ван Ибо рвано вздымается и тихо умоляла вернуться.       Дух предстал густой, тёмной массой, похожей на ртуть, с алыми прожилками, словно в его венах текла кровь. Он был почти человеком: высокий, в чёрном костюме из вещества, похожего на пепел, который осыпался и тут же восстанавливался. Его глаза, красные, как угли в ледяной пустыне, горели ненавистью, а иероглифы на лацканах пиджака оживали, растворяясь и появляясь снова. Он замер на некоторое время, и его присутствие давило, как невидимый пресс, высасывая тепло из воздуха. Потом он метнулся к артефакту, чёрному, как ночь, с трещиной, зияющей подобно ране. Из нее сочились алые нити, сплетавшиеся в зеркало, похожее на жидкую кровь. Демон уже наполовину нырнул в зеркало, и его фигура стала растворяться, но Люба Цзян была быстрее. Совершенно не думая, что делает, девушка вскочила и выплеснула остатки виски на обсидиан. Жидкость разлилась по артефакту, алые нити зашипели, как змеи, попавшие в огонь. Поднялся пар, дурно пахнущий горелой плотью и ржавчиной. Дух замер, а его тело задрожало, как будто его разрывали изнутри. Виски, действуя как яд, ослабило его. Прожилки в его теле начали лопаться, истекая чёрным дымом. Он развернулся и метнулся к Любе. Его тень коснулась её волос, как холодные пальцы, ищущие новую жертву. Люба не обращала внимания на действия демона. Она упала на колени рядом с едва дышащим Ван Ибо. Слёзы текли по её щекам, но она не замечала их. Её руки легли на его грудь, и девушка начала делать массаж сердца. Её движения были ритмичными, но отчаянными. Она чувствовала, как его рёбра прогибаются под её руками, но не останавливалась, только шептала: «Живи, мой хороший. Ты должен жить.» Она наклонилась, её губы прижались к его губам, передавая её дыхание, её тепло, её жизнь. Воздух из её лёгких входил в него, но тело Ван Ибо всё ещё оставалось недвижимым. Люба отстранилась, её глаза встретились с его закрытыми веками, и девушка, вытирая слезы отчаянно зашептала: — Ибо, прошу, вернись ко мне. Я так люблю тебя. Она поцеловала его страстно, отчаянно. Её губы впились в его, словно поцелуй мог вырвать его из бездны. Их окровавленные руки соприкоснулись, и воздух дрогнул. Из сплетённых пальцев поднялись нити света, сияющие, как раскалённый металл. Они переплелись в зеркало, но не из крови, а из золота с серебряными прожилками, словно это был лунный свет, смешанный с солнечным огнём. Поверхность зеркала была живой, пульсировала, как сердце, воплощая их любовь — чистую, яростную, непобедимую. Оно горело, словно солнце, края сверкали, как звёзды, но в центре царила тьма, отражая алчность и ненависть духа. Зеркало росло, его нити потянулись к духу, словно щупальца, готовые схватить добычу. Дух начал корчился, как смертельно раненый зверь. Его тело истекало чёрным дымом. Зеркало отразило его ауру, как молния, бьющая в источник, и он разорвался. Через мгновение его тень рассеялась, оставив лишь шёпот ненависти. Обсидиановый артефакт, из которого росло кровавое зеркало покрылся паутиной трещин. В это же время Ван Ибо открыл глаза, его взгляд был мутным, но живым. Он увидел Любу: её лицо, покрытое дорожками слез, её глаза, что сияли, как маяк в бурю. Он слабо сжал её руку: — Люба… ты жива, хвала Небу. Но в его глазах была тень — не просто усталость, а шрам, оставленный духом. В борьбе с самим собой он утратил веру в свою чистоту. Эхо тьмы, что дух оставил в нём, как заноза, изменило его взгляд, как будто часть его души осталась в том лабиринте, где он видел себя богом и убийцей. Он не был прежним Ван Ибо, и эта потеря жгла его изнутри, как тлеющий уголь. Люба обняла его, и её тепло было единственным, за что он хотел держаться. Он встал и, едва передвигая ноги, направился к треснувшему артефакту из обсидиана. Ван Ибо поднял осколок камня. Его пальцы сжали его так крепко, что выступила кровь. Лицо исказилось от гнева, вины и облегчения. Он злился на демона, винил себя за слабость и радовался, что Люба рядом. Он ударил по артефакту с такой яростью, словно пытался разрушить вместе с ним свой страх и слабость. Обсидиан глухо треснул и разлетелся на осколки.       Пещера задрожала и начала рушиться: камни посыпались сверху, стены застонали, словно сама земля хотела похоронить их вместе с духом. Пыль взметнулась в воздух, свет фонарей погас, и тьма накрыла их, как густой занавес.       Пещера рушилась, как карточный домик под ударом бури. Камни падали сверху с глухим грохотом, который эхом разносился по стенам, пропитанным веками сырости и тайн. Пол дрожал, а по земле побежали трещины, как молнии, обнажая бездну внизу, где тьма шептала, манила и ждала. Пыль поднялась густым облаком, забивая лёгкие, глаза, превращая воздух в серую завесу, пропитанную запахом измельчённого камня. Каждый удар камня о камень был как удар сердца гиганта, просыпающегося в ярости. Пещера сжималась, её стены трескались, осыпаясь крошкой, что жалила кожу тысячами игл. Тьма была не просто отсутствием света — она была живой, ползучей, как чернила, разливающиеся по бумаге, поглощая всё на своём пути. Люба схватила Ван Ибо за подмышки и потащила его через узкий проход к выходу. Её сердце колотилось, как барабан, и каждый удар отдавался болью в измученном теле, но она не останавливалась. Ван Ибо еще не полностью пришел в себя, его тело было тяжёлым, но адреналин гнал их вперед. Пыль забивала горло и глаза, а камни градом сыпались сверху. — Мы почти на месте, осталось совсем немного, — подбодрила она, но голос утонул в грохоте. Впереди виднелся пролом — узкая щель, ведущая наверх.       Наконец они достигли выхода, где раскачивался обрывок верёвки. Люба критически посмотрела на верёвку — одна, тонкая, двоих точно не выдержит. Скала опять дрогнула и посыпались камни. Один ударил её по спине, и боль на миг ослепила девушку. Не раздумывая, Люба толкнула Ван Ибо к верёвке. Её руки дрожали, но в них была сила, как в раненом звере. — Давай, Ибо, лезь первым! — прошептала она, её голос был полным любви и отчаяния. — А когда выберешься, поднимешь меня. — Нет! — запротестовал он. — Ты гораздо сильнее меня. Я не смогу поднять тебя в любом случае. Выбирайся! Я люблю тебя, Ибо. Ван Ибо схватился за верёвку и начал подтягиваться. Силы покидали его, но инстинкт подталкивал вверх, хотя каждый дюйм давался с трудом. Достигнув середины пути, Ван Ибо протянул руку: — Люба, прыгай и хватайся за меня! — крикнул он голосом, полным отчаяния. — Я смогу поднять тебя! Она подпрыгнула, её пальцы коснулись его, и их руки на мгновение соприкоснулись. В этот момент потолок обрушился. Камни упали, похоронив её под собой. Крик девушки утонул в грохоте, и проход завалило, запечатав пещеру, словно гробницу. Ван Ибо закричал от боли и отчаяния, разрывая внезапно наступившую тишину: — Любааа! Нет! Он висел на верёвке, его тело сотрясалось от слёз и шока. Ван Ибо понял: нужно выбираться как можно скорее и связаться с Ван Линем, чтобы прислали помощь. Слёзы застили глаза и текли по щекам, мышцы горели, а руки кровоточили от глубоких царапин. Но Ван Ибо продолжал карабкаться вверх. Наконец он выбрался на поверхность. Ван Ибо хватился телефона и похолодел: в спешке они оставили все вещи в пещере. От бессилия он опустился на землю. Тело обмякло, разум затуманился от боли, потрясения и утраты. Сознание покинуло его, оставив в кромешной тьме, где эхом раздавался крик Любы.

***

      Полицейский участок был наполнен привычным гулом: звяканье клавиш, скрип стульев, приглушённые голоса офицеров. Ли Мин, старший следователь, сидел за столом, заваленным папками и пустыми бумажными стаканами. Он изучал отчёт медиков, задумчиво хмуря брови. Анализы крови группы «Discovery» пришли недавно: только алкоголь, никаких наркотиков, ядов или чего-то подозрительного. Ли Мин откинулся на стуле, потёр подбородок, где проступала щетина. «Метановый выброс с примесями, — размышлял он. — Горы старые, в глубине мог накопиться газ, вызывающий галлюцинации. Страхи, паника, паранойя — это объясняет их поведение. Самоубийство? Самое логичное объяснение». Он бросил взгляд на напарника, Чэнь Гуана, который сортировал фотографии с места происшествия, его пальцы двигались быстро, но взгляд был задумчивым. — Чэнь, звони начальству, — сказал Ли Мин спокойным голосом. — Анализы вполне чистые. Похоже, газ в пещере — метан с примесями, вызвал галлюцинации. Закрываем дело как самоубийство. Едем в усадьбу, объявим, что все свободны. Чэнь Гуан поднял голову и нахмурился: — Ты уверен, Мин? — спросил он, постукивая ручкой по блокноту. — Газ — как-то это слишком просто. Ли Мин пожал плечами, его лицо осталось непроницаемым. — Ну а что тогда? Никаких доказательств чужого присутствия нет. А последний эпизод и вовсе на камерах. Мы не можем держать людей вечно. Если всплывут улики, тогда и начнём заново. — Добро, поехали, — коротко кивнул Чэнь Гуан.       Усадьба сияла чистотой. Персонал постарался на славу, убрав следы вчерашнего поминовения: столы были чистыми, подносы блестели, пепельницы опустели.       Люди узнали о приезде полиции и ждали их в зале. На их лицах читался поздний подъём: тени под глазами, лёгкая усталость в движениях. Кто-то потягивал кофе, кто-то листал телефон. Воздух пах озоном и свежими цветами. Ли Мин и Чэнь Гуан вошли в зал, и разговоры стихли. Ли Мин поднял руку, привлекая внимание. Его голос, как лезвие, разрезал тишину: — Ваши анализы нас удовлетворили. Расследование тоже завершено. Метан с примесями вызвал панику и галлюцинации. Все указывает на самоубийство. Вы можете быть свободны. Гости оживились, послышался шорох сумок, скрип кресел и лёгкий гул голосов. Кто-то тут же начал собираться, кто-то допивал кофе, кто-то просто кивнул, принимая новость. Ван Линь поднялся с кожаного дивана и направился к Ван Ибо. Он знал, что тот сблизился с Любой, и решил не беспокоить его перед приходом полиции. Теперь он шел, чтобы сообщить радостную новость: наконец они могут ехать домой. Дверь была закрыта, однако изнутри доносился странный шум — глухие удары, как будто кто-то бился о стену. Ван Линь замер и прислушался. — Господин Ван Ибо? Все в порядке? Я могу зайти? Он постучал, сначала тихо, потом сильнее. Из комнаты донёсся слабый стон, совершенно не похожий на интимные утехи. — Ибо? Ты в порядке? Я захожу! Он толкнул дверь, и она открылась с лёгким скрипом. Внутри находилась Ли Сюэ. Она сидела на полу, связанные запястья были красными и кровоточили, волосы растрепались, а лицо покрывали следы от слёз. Ван Линь замер от изумления, а очки чуть не упали с носа. — Сюэ! — Ван Линь шагнул к ней и принялся развязывать узлы. — Кто это сделал? Ты в порядке? Чжан Вэй заглянул в комнату и, увидев происходящее, чуть не выронил шоколадный батончик из рук. Как по мановению люкс заполнился людьми, и появились полицейские. Ли Сюэ вскочила, как кошка, готовая к прыжку. Она резко оттолкнула Ван Линя. Её голос, хриплый от эмоций, дрожал от гнева: — Эта паршивка Люба Цзян! Я её уничтожу! Засужу до последнего юаня! Она ударила меня, связала и бросила здесь! Где эта тварь? Где Ибо? Ли Мин вышел вперёд и поднял руку, призывая к тишине. Он кивнул Чэнь Гуану, чтобы тот выпроводил всех отсюда. — Оставьте нас, — сказал он. — И отыщите Ван Ибо и Любу Цзян. Гости и охрана вышли, и двери закрылись с лёгким щелчком, оставив Ли Мина, Чэнь Гуана и Ли Сюэ в комнате. Ли Сюэ стояла, пылая от ненависти. Она ткнула пальцем в воздух, и её голос задрожал от гнева: — Эта Люба Цзян — сумасшедшая! Она разбудила меня ночью, размахивала ножом, кричала, что я спала с Ван Ибо! Она просто ненормальная, психованная дура, одержимая ревностью! Ли Мин кивнул с непроницаемым лицом и достал блокнот. — Продолжайте, — сказал он. — Что было дальше? Ли Сюэ шагнула ближе, и быстро заговорила: — Она угрожала мне ножом, потом связала. Кажется, от страха, я ненадолго вырубилась. Очнулась связанная, с кляпом во рту, глаза завязаны. А потом эта тварь порезала мне руку! — Она вытянула руку, где под мятым рукавом виднелась перевязка. — Вот, смотрите! Она резала меня, как мясник! Я хочу подать заявление — нападение, угрозы, всё! Я засужу эту суку, она мне за всё ответит! Чэнь Гуан, стоявший у двери, нахмурился. Он не верил, что Люба Цзян такая вспыльчивая и будет без причины нападать на людей. Он знал, что девушка обнаружила в библиотеке материалы по этому странному делу. Он не мог допустить, чтобы её обвиняли. Чэнь Гуан шагнул вперёд и резко прервал тираду девушки вопросом: — А что вы, госпожа Ли Сюэ, делали в комнате Ван Ибо? Может, думали скомпрометировать его? Или решили шантажировать? К примеру, обвинить в изнасиловании, вытрясти деньги? А может, вы залезли за его вещами? Ли Сюэ замерла, её глаза расширились от страха, а лицо побледнело. — Нет, я ничего такого не делала! — пролепетала она. — Я была пьяна и просто заснула в его комнате! Я ничего такого не хотела, клянусь! Это Люба Цзян всё подстроила, она сумасшедшая! — Достаточно, — прервал Ли Мин. Он посмотрел на Ли Сюэ, затем на Чэнь Гуана, и его брови слегка поднялись. — Ли Сюэ, послушайте меня. Если вы подадите заявление, это дело раздуют. Пресса, скандалы, имена Ван Ибо и Любы будут на всех заголовках. Люди узнают о смертях и вашем конфликте. Репутация Ван Ибо окажется под угрозой. Мы начнем давить на вас: что вы делали в его комнате? Почему не позвали на помощь, когда вам угрожали ножом? Но если вы всё забудете, то и проблем ни у кого не будет. Хорошо? Ли Сюэ сжала губы, её глаза метались между полицейскими. Она вздохнула и опустила плечи, а её голос стал тише: — Хорошо. Я… извините. Я не буду подавать заявление. Ли Мин кивнул, его мрачный взгляд смягчился, но мысли уже были где-то в другом месте. — Где Ван Ибо и Люба? — сказал он, повернувшись к Чэнь Гуану. — Не было проблем… Чэнь Гуан не ответил сразу. Его взгляд упал на стол у двери, где лежали распечатки из библиотеки, которые Люба бросила туда перед своим уходом. Он схватил бумаги, его пальцы быстро перелистывали страницы, а глаза скользили по строкам. Заметки о ритуале, легенды, кровь, зеркала… Картина сложилась, как пазл, от которого холод пробрал до костей. Люба взяла кровь Ли Сюэ для ритуала, чтобы уничтожить духа. Они с Ван Ибо отправились искать пещеру. — Мин, кажется, я знаю, где они, — сказал Чэнь Гуан голосом, полным тревоги. — Надо ехать на место бывшего лагеря, срочно. Команда Discovery будет кстати — их дроны, оборудование, всё пригодится. Ли Мин испытующе посмотрел на него, но не стал задавать вопросов. Усадьба вскоре ожила. Сборы, голоса и тень ожидания новой надежды — или беды — наполнили её.

***

      Машины мчались по гравийной дороге, поднимая облака пыли, которые густо оседали на придорожных кустах. Впереди возвышались горы. Их острые пики рассекали ясное голубое небо, по которому медленно плыли редкие облака, похожие на клочья белого дыма. Ли Мин был за рулем головной машины, его пальцы крепко держали руль, а глаза внимательно следили за дорогой. Рядом Чэнь Гуан пересматривал распечатки Любы из библиотеки, его лицо было сосредоточенным, но в уголках глаз затаилась тревога. Сзади ехала колонна Дискавери, которая везла всю имеющуюся технику: дроны, тепловизоры, верёвки. Напряжение в машинах было почти осязаемым, как знойный воздух. Тишину нарушал лишь мерный гул двигателя. — Почему ты так уверен, что они там? — спросил Ли Мин. Чэнь Гуан отложил папку, и его пальцы сжали край сиденья. — Я не знаю точно, где они, — сказал он, глядя на горы. — Однако по бумагам, которые я обнаружил в люксе Ван Ибо, можно предположить, что они отправились туда, где все началось. Мы должны проверить каждую щель. Если они там, мы их найдём. Ли Мин искоса бросил на него взгляд, и его брови слегка нахмурились. — Ты что-то недоговариваешь, — сказал он, его тон был спокойным, но с ноткой подозрения. — Это не просто интуиция, да? Что ещё ты нашёл в тех распечатках? Чэнь Гуан поджал губы, не отрывая взгляда от дороги. — Ничего, что можно объяснить за минуту, — ответил он. — Просто поверь мне, Мин. Дроны дадут нам хороший обзор сверху. Если я ошибся, вернёмся. Но, кажется, я прав. Ли Мин хмыкнул и крепче сжал руль. — Хорошо, но если там ничего не окажется, все свои догадки будешь объяснять начальству, — сказал он. — Чэнь, я серьезно. Мне надоело гоняться за призраками. — Договорились, — сказал Чэнь Гуан. Машины подогнали прямо к поляне, где когда-то стоял лагерь Discovery. Солнце палило нещадно, его лучи отражались от скал, но тени от сосен создавали прохладные оазисы, где воздух казался особенно густым. Команда выгрузилась, их движения были быстрыми, слаженными.Чжан Вэй достал дрон и, вспомнив, как это делала Люба, подключил его к планшету. Его пальцы быстро заскользили по экрану, настраивая камеру. — У меня всё готово, — сказал он, глядя на Чэнь Гуана. — Куда лететь? Скалы большие, нам нужен точный сектор, или будем зря тратить заряд. — Облети скалу, по которой поднимался Ван Ибо, — сказал Чэнь Гуан, указывая на тёмный силуэт горы. — Начни с вершины, потом спустись ниже и облети каждый уступ. Если Ван Ибо и Люба Цзян там, мы их увидим. Чжан Вэй серьёзно кивнул: — Хорошо, — сказал он. — Если там никого, что дальше? У нас два дрона с полным зарядом, можем разделиться. — Сначала одна скала, — отрезал Чэнь Гуан. — Запускай. Дрон взмыл с тихим жужжанием, и его камера сразу же стала транслировать изображение на планшет. Экран показывал сосны, скалы с пятнами мха, узкие трещины. Затем камера поднялась к вершине, и Чжан Вэй замер. Его пальцы остановились на экране и приблизили картинку. — Инспектор Чэнь, инспектор Ли, там обвал, — крикнул он. — И… человек. На вершине. Ли Мин бросился к планшету. На экране ясно узнавался Ван Ибо, который лежал на краю скалы. Его одежда была разодрана, лицо покрыто грязью и кровью. Он не двигался, и с такого расстояния невозможно было понять, жив ли он. Под ним виднелся свежий обвал. Глыбы камней лежали в беспорядке, а пыль ещё оседала. — Он без сознания, — произнёс Чэнь Гуан, полным тревоги голосом. — Надо подниматься. Прямо сейчас. Ли Мин кивнул, достал рацию и поднёс её к губам. Его голос был чётким, профессиональным, без лишних эмоций: — Центральная, это старший офицер Ли Мин. Срочно высылайте спасательную бригаду к месту бывшего лагеря Дискавери, координаты сбрасываю. На вершине скалы обнаружен человек — Ван Ибо, без сознания, возможны травмы. Под скалой свежий обвал. Нужны альпинисты, медицинская команда, верёвки и носилки. Максимальная скорость, время критично. Чжан Вэй повернулся к команде, его голос был спокойным, но твёрдым: — Ребята, мы обнаружили Ван Ибо. Он без сознания. Срочно готовим снаряжение. Нам нужны верёвки, карабины, — всё, что есть для подъёма. Кто не идет, оставайтесь внизу, обеспечивайте связь и поддержку. Действуем быстро, но без спешки. Команда кивнула, их движения были слаженными: несколько человек бросились к ящикам, вытаскивая альпинистское снаряжение, остальные начали разворачивать базовую станцию для связи. Чжан Вэй держал дрон в воздухе, следя за Ван Ибо, чтобы не потерять его из виду. Ли Мин стоял рядом, не отрывая взгляда от скалы. Его лицо было напряжённым, но собранным. — Возможно, Люба Цзян не под под обвалом, — с надеждой сказал Чэнь Гуан. — Чжан Вэй, продолжайте поиски, как мы и договаривались.

***

      Ван Ибо очнулся на раскладной койке в палатке спасателей, развернутой у подножия горы. Воздух внутри пропитался запахом антисептика и пластика, солнечный свет пробивался сквозь белый брезент, отбрасывая мягкие тени на медицинское оборудование. Рядом с ним пищал портативный монитор, показывая пульс: неровный, но устойчивый, тонкие провода тянулись от электродов на груди к аппарату. Капельница висела на стойке, и игла медленно вводила лекарство в вены. Кислородная маска лежала рядом на койке, готовая к использованию, а на столике расположился дефибриллятор. Медики — женщина за сорок, в белом халате и молодой мужчина в оранжевом жилете — работали рядом: один измерял давление манжетой, другой обрабатывал порезы и аккуратно заклеивал их пластырем. Снаружи доносился гул генератора и голоса спасателей, координирующих работу.       Боль пронзала тело Ван Ибо с каждым вдохом — рёбра ныли, раны горели, а разум был и вовсе как разбитое стекло. Обвал. Камни, падающие с грохотом. Люба, толкнувшая его к верёвке, её крик, заглушённый рухнувшей глыбой. Её русые волосы, покрытые пылью, кровь, сочащаяся из-под камня, её глаза, закрытые, но всё ещё живые в его памяти. Он не понимал в какой реальности сейчас находится. Он бросился вперёд. Его хриплый голос, измученный болью, разорвал тишину палатки: — Люба Цзян! Она под камнями! Надо её спасти, я должен найти её! Медик мягко прижала его к койке, её голос был спокойным, но твёрдым: — Господин Ван Ибо, вам необходим покой. У вас множественные ушибы, возможен шок и сотрясение. Вы должны сохранять спокойствие. — Нет, я не могу! — Ван Ибо сжал её запястье, его глаза, полные слёз, метались по палатке. — Люба там, под обвалом! Я видел, как она… — Его голос сорвался, грудь сдавило, как будто камни легли на неё, а не на Любу. — Я должен идти! Она не могла умереть, не могла! Дверной полог палатки откинулся, и вошли Ли Мин и Ван Линь. Рука Ван Линя легла на плечо Ибо, голос был мягким, но убедительным: — Ибо, послушай меня. Мы обнаружили тебя на скале и сейчас отвезем в больницу. Но нам нужно знать, где Люба. Она была с тобой? Пожалуйста, расскажи всё, что помнишь. Ван Ибо тяжело дышал. Слёзы катились по его лицу, оставляя мокрые следы на щеках. Грудь разрывало от боли, не физической, а словно кто-то вырвал часть его души и оставил её под камнями. — Я не поеду в больницу, — выдохнул он. — Не поеду, пока не найдут Любу. Она жива, и я должен быть здесь, чтобы в этом убедиться. Ли Мин шагнул ближе и достал планшет, на который транслировалось изображение с дрона, и повернул экран к Ван Ибо. — Господин Ван Ибо, вы можете показать, где это случилось? — сказал он, его голос был ровным, но настойчивым. — Если Люба там, мы найдём её. Ван Ибо потянулся к планшету и ткнул в точку. — В паре метрах от места, где вы меня нашли — сказал он. — Вот под этой кучей. Там был проход в пещеру, но сейчас все завалено камнями. Пожалуйста, найдите её. Она не может быть мертва. Ван Линь быстро кивнул. — Мы сделаем всё, что в наших силах, Ибо, — сказал он мягко. — Спасатели уже работают. Оставайся здесь, тебе ни в коем случае нельзя вставать. Я уже сообщил в офис, скоро здесь будет наш вертолет с медицинским модулем, чтобы перевезти тебя. Ли Мин вышел из палатки и, поднеся рацию к лицу, сказал: — Центральная, это Ли Мин. Ищем на склоне под вершиной скалы, координаты на планшете дрона. Свежий обвал, возможно, под камнями Люба Цзян. Срочно разворачивайте экскаваторы, гидравлические домкраты и дроны с тепловизорами. Полная команда, медики готовы.       Снаружи спасатели работали слаженно, как единый механизм. Мини-экскаватор рычал, отгребая мелкие камни, гидравлические домкраты с шипением поднимали тяжёлые глыбы, дроны жужжали над завалом, их тепловизоры сканировали каждый участок. Спасатели в оранжевых жилетах переговаривались короткими фразами, передавая инструменты, проверяя верёвки и носилки. Медики стояли рядом, готовя кислородные баллоны и аптечки для экстренной помощи.

***

Стены палатки колыхались от легкого ветра, но Ван Ибо казалось — это дрожит земля под ним, как в пещере, когда рушился мир. Он лежал на жёсткой койке, и каждое движение отзывалось в теле не физической болью, а внутренним разрывом — будто душу вывернули наизнанку и бросили на мороз. «Я выжил. А она…» Мысль вонзалась, как нож, снова и снова. Он сжал кулаки, впиваясь ногтями в ладони, но не чувствовал ничего — лишь леденящую пустоту в груди. — Я её оставил, — шёпот сорвался с его губ, хриплый, чужой. — Я должен был… я мог привязать ее к веревке… Он закрыл глаза — и снова увидел её. Не улыбающуюся, не наивно-нежную — последний взгляд, полный решимости, перед тем как её поглотила каменная пасть. — Нет! Нет, нет, нет… Он сорвал капельницу и сполз с койки на колени на холодный брезент пола. — Клянусь… — Он задыхался, слова рвались из него, как воздух из пробитого легкого. — Клянусь своим дыханием… своим сердцем… своим именем… Если она… если она жива… я… Он не знал, кому клянётся. Небу? Будде? Тому самому демону, которого они только что уничтожили? — Я откажусь от всего. От славы, от силы, от будущего. Я буду просто… человеком. Рядом с ней. Только бы она дышала. Только бы её глаза снова увидели солнце. Он схватился за голову, дрожащие пальцы впились в волосы. — Я буду молиться, — зашептал он истерично, бессвязно. — Каждый день. Каждую ночь. Я выучу все сутры наизусть. Я буду стучать лбом о землю у каждого храма, пока кровь не забьёт мне глаза… Только верни её. Верни. Слёзы текли по его лицу — не тихие, а яростные, обжигающие. Он не плакал. Он изрыгал душу. — Я не прощу себя, — прошипел он в пустоту. — Никогда. Если она умрёт — я умру вместе с ней. Не телом. Тем, что внутри. Он упал грудью на пол, судорожно вздыхая. Губы шептали одно и то же, как мантру: «Жива. Жива. Жива». Где-то снаружи кричали спасатели, гремело оборудование. Но он не слышал. Он был в аду собственного изготовления, и единственным светом в нём была её улыбка, что таяла с каждым ударом его сердца.       Время спуталось в плотный клубок. Ван Ибо не помнил, сколько пролежал на холодном брезенте пола, вдавливая лоб в шершавую ткань, пытаясь задохнуться, но тело упрямо дышало, предавая её память.       Шаги. Тяжёлые, усталые, приближающиеся к палатке. Дверь откинулась, впуская полоску света. Человек в спасательной форме замер на пороге, его взгляд скользнул по согнутой фигуре на полу — не с осуждением, а с глубокой, выгоревшей жалостью, которую видят только те, кто слишком часто смотрит в глаза чужой трагедии. Он медленно опустился на корточки рядом, не касаясь Ван Ибо, давая тому пространство. — Мы нашли вашу подругу, — его голос был низким, прокуренным, но в нём звучала странная мягкость. — Жива. Дышит. Но… — он сделал паузу, давая этому «но» прозвучать как приговор. — Состояние крайне тяжёлое. Компрессионный перелом позвоночника в грудном отделе, черепно-мозговая травма, внутреннее кровоизлияние. Повезло — при обвале образовался воздушный карман, иначе… — он не договорил, но итог висел в воздухе. Ван Ибо медленно поднял голову. Глаза, запёкшиеся от слёз и пыли, впились в спасателя. — Она… — голос дрогнул, и он сглотнул комок подступивший к горлу. — Она умрёт? — Девушку ввели в медикаментозную кому, — спасатель говорил чётко, без цинизма. — Чтобы дать мозгу шанс. Чтобы тело не сдалось под нагрузкой. Однако гарантий нет. Готовим к эвакуации в Шанхай, в нейрохирургию. Наш вертолёт будет здесь через час. В этот момент в беседу вступил врач. Он вошел следом, и хотя его лицо скрывала маска, но глаза видели всё. — Кома — не приговор, — произнёс он тихо, но так, что каждое слово падало точно в цель. — Теперь всё зависит от двух вещей: её воли к жизни… и нашего искусства. Ван Ибо резко поднялся, и мир тут же накренился, но он устоял, опираясь на столик с медикаментами. — А если везти сейчас? — его голос приобрёл металлический оттенок, тот самый, что бывал на переговорах за миллионные контракты. — Не ухудшится ли ее состояние? Каковы риски? Врач пожал плечами: — Риск есть всегда. Но без высокотехнологичной помощи — риск стопроцентный. Ван Ибо выпрямился во весь рост. В его осанке, во взгляде проступила та самая уверенность айдола, хозяина положения, что заставляла трепетать стадионы. — Частный вертолёт с медицинским модулем вот-вот будет здесь. Он оборудован для транспортировки пациентов в критическом состоянии. — Он посмотрел прямо на врача, не умоляя, а предлагая партнёрство. — Я беру на себя все расходы. Лучшая клиника, лучшие специалисты в стране. Я прошу вас — сделайте всё, что в человеческих силах. А всё, что сверх того… Я куплю, построю, найму. Скажите им это. В его голосе не было истерики — была тихая, стальная решимость человека, привыкшего побеждать. Он не требовал — он вкладывал ресурсы в единственный проект, который сейчас имел для него значение. Спасатель и врач переглянулись. Кивок был почти невидим. Не из страха перед звездой — из уважения к этой всепоглощающей воле. — Хорошо. Готовьтесь. Мы передадим все данные вашей медицинской бригаде. Дверь распахнулась, и в палатку ворвался нарастающий рёв вертолётных лопастей. Не того, что через час. Его. Ветер взметнул пыль, и в этом хаосе Ван Ибо увидел, как мимо проносят носики с маленькой, закутанной в одеяло фигуркой. Он сделал шаг вперёд, и мир сузился до этого шага. До этого вертолёта. До этой женщины, которую он не отдаст.

Вечность на кончиках пальцев

      Её сознание всплывало со дна — медленно, как пузырьки воздуха из тёмной воды. Первое ощущение — не боль. Пустота. Белая, стерильная, безвкусная. Потом — тупой гул в висках и холод металлической койки под спиной. Она попыталась пошевелить пальцами, но ответила ей лишь слабая дрожь где-то на периферии тела. Веки были тяжёлыми, как свинцовые ставни. Но она заставила их приподняться. Размытый белый потолок. Тиканье монитора. Тёплая трубка капельницы в вене. И… тишина. Такая, какой не бывает в мире за стенами этой комнаты. Она была пустой скорлупой — без памяти, без страха, без имени. Лишь смутное чувство, что кто-то очень важный ждал её здесь, за этой гранью. А за дверью, прислонившись лбом к стеклу, стоял Ван Ибо. И его дыхание застыло в ожидании.       Дни в больнице текли однообразно, сливаясь в белую, тихую и безвременную ленту. Сначала Люба не понимала, где она, и даже кто она. Память возвращалась клочками: скалы, камни, тёплые руки, толчок в спину… и темнота. Но каждый день на тумбочке у её кровати появлялся новый букет: пионы — белые как снег в горах, хризантемы с каплями воды, будто кто-то плакал над ними, ветка цветущей сливы — хрупкая, но упрямая, как жизнь. К ним не было карточек. Только медсёстры шептались, что знаменитый Ван Ибо приезжает по ночам. Хотя ему запрещали входить в палату, он часами стоял у двери, закутавшись в черное, а его лицо освещал лишь экран телефона… и тоска. Память возвращалась медленно. Сначала — его смех. Потом — тепло его руки на своей талии, затем — вкус соли на губах. Её пересадили в кресло. Реабилитация обещала быть долгой, но врачи улыбались: «Шансы прекрасные. Вы — боец». И вот однажды вечером, когда за окном горели огни Шанхая, а в руках у неё впервые оказался телефон — она увидела уведомление о новом видео. Она нажала на «play». И тогда… На неё хлынул поток: его мускулы напрягались при подъёме, солнце целовало его лоб, а он смеялся — живой, настоящий, её Ван Ибо. И Люба Цзян вспомнила всё: пещеру, его отчаянные глаза, камни. И его последний крик: «Любааа!» Слёзы потекли без звука: горячие, солёные, очищающие. Она плакала не от боли. Люба рыдала от счастья. Он жив. Он здоров. Он снова лезет на скалы — а значит, душа его исцелилась. Она прижала телефон к груди, как самое дорогое сокровище, и прошептала в тишину: — Вот же ты какой… красивый. Как же я по тебе скучала… А на тумбочке, в хрустальной вазе, распускался новый пион — алый, как любовь, что прошла через камень и тьму.

***

      Вечерний воздух был тёплым и густым, пах дождём и цветами. Люба выехала на больничную террасу, вдыхая свободу. Она смотрела, как огни города зажигаются один за другим, будто небо опускалось к земле, чтобы пожелать ей доброй ночи. Внезапно сзади послышались лёгкие шаги. Прежде чем она успела обернуться, чьи-то ладони мягко закрыли ей глаза. Люба вздрогнула, но не от страха. Прикосновение было до боли знакомым: тёплым, уверенным, с едва уловимой дрожью. Её пальцы сами потянулись к его рукам, коснулись их — и мир застыл янтарем. Ладони опустились. Ван Ибо медленно обошёл кресло и опустился перед ней на корточки, чтобы оказаться на одном уровне. Его глаза — те самые, что видели крах, и возрождение, — смотрели на неё с такой нежностью и незащищённостью, что перехватило дыхание. Он взял её руки в свои: осторожно, будто держал хрупкую реликвию, и прижал их к своему сердцу. Люба почувствовала его частый, тревожный стук. — Люба… — его голос прозвучал тихо, но в нём пела вся вселенная. — Я так долго шёл к этому моменту. Боялся… что не смогу сказать всего, что ношу здесь. — Он прижал её ладонь к своей груди. — Я хочу уйти со сцены. Не сразу… но уйду. Хочу заняться спортом. Жить тихо. Дышать, … а не существовать для камер. Он замолчал, проводя большим пальцем по её костяшкам, словно касаясь струн. — Но я не могу дышать без тебя. Ты… ты мой единственный кислород после той тьмы. — Голос его сорвался. — Люба… согласишься ли ты сменить фамилию? На Wang и стать моей семьёй? Люба онемела, чувствуя, как сердце бьётся где-то в горле. Слёзы выступили на глазах — но это были слёзы не боли, а того самого чуда, в которое она уже перестала верить. Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, и потянулась к нему, запуская пальцы в его волосы. И тогда Ван Ибо наклонился и коснулся её губ своими: бережно, медленно, как будто запечатывая клятву, что больше ничто не разлучит их. Это был не поцелуй страсти — это было возвращение домой. Его губы были тёплыми, чуть шершавыми, и пахли ветром и чем-то неуловимо родным. Он вдыхал её дыхание, будто стремился впитать саму сущность, а её пальцы дрожали, касаясь его щёк. Когда они разъединились, Ван Ибо прижал её ладонь к своей щеке и прошептал: — Я не хочу, чтобы наша любовь стала новостью. Пусть она будет только нашей. Тихой. Как этот вечер. Потом он встал, подошёл сзади и медленно покатил кресло по дорожке. — И ещё… — его голос прозвучал с лёгкой грустью. — Пожалуйста… никогда не надевай красное. Люба не поняла, но в его голосе звучала такая недетская боль, что вопросы замерли на губах. Она лишь кивнула, обещая без слов. Ван Ибо наклонился и поцеловал её в макушку, а потом улыбнулся и прошептал прямо в её волосы: — Знаешь, а я уже представил нашу свадьбу. Только для нас и тех, кто был с нами в Циншань. Без камер. Без чужих глаз. Только ты… в платье цвета утренней зари. И я… тот, кто наконец-то нашёл свой дом. Она посмотрела на него, и в её глазах блеснули не только слёзы, но и безграничная любовь. — А ты всё продумал, — улыбнулась она в ответ, касаясь его щеки. Он снова поцеловал её — на этот раз смелее, глубже, но всё так же бережно, словно боясь, что она рассыплется у него в руках. Его пальцы запутались в её волосах, а её ладони прижались к его спине. Когда они разъединились, он прошептал: — Может, отправимся в горы, туда, где все началось? Там, где небо касается земли, дадим клятвы. — Согласна, — она улыбнулась. — Однако ходить я пока не могу, поэтому тебе придётся нести меня на спине до самой вершины. — Я буду носить тебя сколько потребуется.       Ван Ибо рассмеялся — свободно, по-настоящему, и повёз её кресло вперёд, к той самой тихой вечности, что они выбрали друг для друга. А вдали горели огни города: неяркие, размытые вечерней дымкой, и казалось, будто каждый из них подмигивает им вслед, желая счастья, которое нельзя измерить ни славой, ни деньгами.