Глава 9

      Ван Ибо очнулся в бескрайнем, дышащем тьмой, поле. Вязкая, как болото, земля цеплялась за подошвы и тянула вниз. Небо было чёрным, без единой звезды, без намёка на луну, только слабые огни мерцали на горизонте.       Тяжёлый, с привкусом ржавчины и старой крови, воздух оседал на языке. Поле не просто пугало — оно было голодным, его тишина звенела в ушах, как шёпот тысяч голосов, которых нельзя разобрать, но которые вгрызались в разум, сея тревогу. Это место было создано из кошмаров, где каждый шаг ощущался как шаг к пропасти. Ноги Ван Ибо утопали в мягкой, липкой земле, а тело налилось свинцом, будто само пространство давило на него, заставляя чувствовать себя меньше и слабее. Его разум был замутнён, как вода в заброшенном колодце; воспоминания о пещере, о крови, о зеркале мелькали обрывками, но растворялись в этой черноте. Он попытался сделать шаг, но земля чавкнула, удерживая его, как хищник, не желающий отпускать добычу. Из тьмы выступила фигура — человек, но не совсем. Высокий, в строгом современном костюме. Лицо было бледным, почти прозрачным, с резкими острыми чертами, словно вырезанными из камня. Глаза горели красным, как угли, но холодным, неживым светом. Длинные чёрные волосы с седыми прядями были завязаны в хвост. Дух выглядел как смесь древнего жреца и современного магната. На лацканах костюма виднелись вышитые узоры, напоминающие иероглифы, написанные кровью, которая текла по одежде и затем бесследно исчезала. Его губы растянулись в улыбке, обнажающей зубы, слишком острые для человека. — Здравствуй, Ван Ибо. Наконец-то мы свиделись, — с холодной насмешкой сказал дух. — Ты стоишь в тени своего собственного разума, в месте, где рождаются твои страхи и желания. Это поле — твоя темная сторона души, обнажённая передо мной. Я вижу в тебе всё: харизму, твою совершенную силу — ты можешь стать больше, чем человек. Ван Ибо почувствовал, как его сердце сжалось, но не от страха, а от странного притяжения, как будто голос духа был сладким ядом. Он стиснул кулаки, пытаясь удержать ясность мысли. — Что тебе нужно? — спросил он. — Кто ты такой? Дух улыбнулся тонкой, хищной улыбкой и шагнул ближе. Воздух вокруг него задрожал, как от жара, хотя было холодно, как в могиле. — Хочу предложить тебе величие, — сказал он. — Не просто славу, которой ты уже вкусил, а власть над миром. Абсолютную. Ты будешь править страной, миллионами, судьбами. Твоё имя будет высечено в веках, твои решения будут менять ход истории. Впусти меня в себя, и я сделаю это реальностью. Ты станешь выше всех, кто когда-либо смотрел на тебя сверху вниз. Ван Ибо отрицательно покачал головой. — Ох, ну перестань, не ломайся, — фыркнул мужчина. — Признайся, ты давно об этом мечтал. Иначе зачем бы ты стремился к успеху и жаждал быть первым? Давай, рискни и попробуй править прямо сейчас. Демон-дух махнул рукой, и мир вокруг изменился. Огни на горизонте засияли ярче и стремительно приблизились. В мгновение ока Ван Ибо оказался не на поле, а в роскошном супер-люксе.

***

      Комната была слишком идеальной, чтобы быть настоящей. Воздух пах чистотой и тоской — сладковатый запах османтуса, смешанный с озоном от работающей техники. Ван Ибо сидел в кресле, которое казалось не мебелью, а продолжением его власти. Красное дерево, отполированное до блеска гроба, пожирало свет от ламп, оставляя лишь отсветы на его лице. Говорили, что это лицо могло начинать и останавливать войны. Говорили, что женщины плакали, глядя на его фотографии в новостях. Но те, кто видел его вблизи, замечали главное: глаза. Холодные, как экран мёртвого телефона.       Его пальцы скользили по клавиатуре ноутбука — чёрного, тонкого, как лезвие. Click-clack. Звук отдавался в тишине комнаты, словно капли воды в подвале. Он печатал не слова, а приказы. Каждое нажатие — судьба. Иногда он позволял себе улыбку — короткую, без участия глаз. Как вспышка ножа в темноте. На столе стояла серебряная рамка. В ней фото: юноша в гоночной одежде на фоне размытой трассы. Он не смотрел на него. Но он знал, что оно там. Как знает убийца, где зарыта лопата. За окном — искусственный сад. Вишни, что никогда не увядали. Их розовый цвет казался ядовитым на фоне свинцового неба. Он приказал сделать их вечными. Потому что ненавидел слабость. Потому что смерть напоминала ему о том, что даже он, помешанный на контроле, не может контролировать всё. Прядь его волос, выбившаяся из идеальной укладки, была единственным намёком на что-то человеческое. Но и это была ложь. Он разрешил ей быть. Как разрешал оппозиционерам говорить — прежде чем уничтожить их. Власть — это не про силу. Это про тишину после взрыва. Он знал это. Его красота была просто ещё одним оружием. Таким же, как и его ум.       Он не шёл к власти — он плыл по течению всеобщего обожания, как по кровавой реке. Сначала его лицо мелькало в клипах, потом — на плакатах, потом — на экранах новостей. Фанатки плакали, когда он пел. Нация заплакала, когда он приказал. Из айдола он превратился в икону. Из иконы — в тирана. И никто не заметил, как юноша с гоночной трассы умер где-то на этом пути.       Ван Ибо был опьянён. Это не был страх или сомнение — это была эйфория, чистая, как кристалл, и такая же острая. Он чувствовал себя богом, чьи руки держат нити мира, и каждая нить была его. Дух стоял рядом, его фигура в чёрном костюме с текучими иероглифами на лацканах была неподвижной, но глаза — красные, холодные, как угли в зимней пустыне, — сияли торжеством. Его низкий голос, гладкий, как шёлк, вливался в разум Ибо, усиливая его восторг. — Это твоё, — шептал дух. — Власть, которой нет равных. Ты — центр мира, Ван Ибо. Ты можешь всё. Они поклоняются тебе, как богу.       Ван Ибо улыбнулся, его пальцы скользили по клавишам ноутбука, где экран показывал флот, готовый к его приказу, армии, ждущие его слова, города, которые он мог возвысить или стереть. Всё это было правильно, всё это было его. Он не видел лжи, не чувствовал ловушки — только сладость контроля, абсолютного, всепоглощающего. Дверь открылась беззвучно — только сладковатый шлейф аромата Chanel, жасмин и холодная роса, выдал ее появление. Дорого. Невыносимо знакомо. Она вошла, как призрак из того мира, где ещё оставалась нежность. Её русые волосы были заплетены в сложную косу с вплетёнными жемчугами, будто кто-то пытался удержать солнце в узле. Платье — тёмно-бордовый шёлк, как пролитая на мраморе кровь. — Ибо… — её голос был тише скрипа двери. — Ты не спишь третью ночь. Он поднял глаза. Его взгляд был пустым, как экран выключенного монитора. Но когда она коснулась его руки, он вздрогнул, будто её пальцы были раскалённым железом. — Ты знаешь, что это решение изменит всё? — прошептала она, и её губы почти коснулись его виска. — Не только их. Тебя. Её лицо, с тонкими чертами, унаследованными от русских степей и долгих зим, было совершенным, но глаза — глубокие, как озера, — сияли чем-то большим, чем-то, что заставляло Ван Ибо чувствовать себя сильнее. Он потянулся к Любе. Не для поцелуя, а чтобы ощутить тепло живого существа. Их губы встретились, но это был не поцелуй, а схватка. Он кусал её, словно пытался вырвать из неё ту часть себя, что ещё оставалась человечной. Она отвечала с яростью отчаяния. Между ними вспыхнула искра — короткая, жестокая, как последний вздох.       Дверь снова открылась и появился советник — мужчина в безупречном костюме, с лицом, которое никогда не выражало ничего, кроме покорности. — Господин президент, повстанцы в регионе Q-17 окончательно укрепились в подземных бункерах, — советник положил ему на стол распечатки. — Они используют детей как живой щит и отказываются сложить оружие. Ваши приказы? Ван Ибо медленно оторвался от своей жены и вопросительно взглянул на советника. На его губе блестела капля крови — её или его? Он не знал. Советник склонился в поклоне, его голос был глубоким, полным обожания. — Самое оптимальное — это применить «Красный дракон», — сказал он. — Тактический ядерный заряд. Минимальный радиус — 5 километров. Но радиация… Она сделает землю мёртвой на столетия. И ветер донесёт её до соседних регионов. Ван Ибо встал и подошёл к окну, за которым цвели вечные вишни. Их розовый цвет вдруг показался ему кровавым. — Они думают, что я не решусь? — хмыкнул он. — Они надеются, что я не избавился от слабостей? Он повернулся. Взгляд упал на Любу — она стояла, обняв себя за плечи, и в её глазах читался ужас. Но он уже не видел её. Он видел только власть. Опьянение ею было похоже на наркотик — сладкий, губительный, необратимый. — Покажи им, кто ты, — шептал невидимый дух. — Одно слово, и их свободный мир сгорит. Ты — бог, Ван Ибо. Докажи это. — Я активирую «Красного дракона», — произнёс он. — Пусть это будет уроком для всех, кто думает, что может бросать мне вызов. — Он набросал несколько строк на листе с президентской печатью и протянул его советнику: «Немедленно направить корабли и подлодки к границе.»       Ван Ибо смотрел на экран, где флот ждал его команды. Пальцы замерли над клавиатурой, и он почувствовал, как мир сжимается под его волей. Это было правильно. Это было его право. А где-то глубоко внутри, в месте, которое он никогда никому не показывал, жил юноша с трассы. Юноша, который боялся темноты. Но тот юноша был заперт в сейфе. А ключ он выбросил много лет назад. Его рука медлила только мгновение. Затем он ввел код для пусковых установок и нажал клавишу. Он был богом, он был всем.       Он не знал, что «Красный дракон» — это не просто заряд. Это ключ к цепи реакций, которые разорвали тектонические плиты. Через час небо над Q-17 почернело. Через день кислотный дождь пришел в столицу. Через год мутировавшие животные начали нападать на города. А через десять лет последние выжившие проклинали его имя у костров из обломков цивилизации. Ван Ибо не знал, сколько времени прошло в настоящей реальности. Не знал, какая из них была реальнее. Та, где он с Любой Цзян нашел пещеру с артефактом, или та, где он сидел в президентском люксе и, глядя на фото юноши с трассы, понимал, что тот юноша мёртв. Его убил не ядерный взрыв. Его убил тот, кто когда-то поцеловал девушку с русыми волосами — и не почувствовал ничего, кроме вкуса власти. Он пришёл к власти не через выборы, а через обожествление. Сначала — сцены с миллионами кричащих фанаток, потом — гоночные трассы, потом — политические манифесты, которые звучали как тексты песен. Его улыбка продавала всё: от духов до патриотизма. Когда он надел деловой костюм вместо сценического наряда — никто не удивился. Китай увидел в нём не человека, а символ: безупречный, контролируемый, жестокий в своём совершенстве. Его президентство началось с тирады против слабости. Закончилось — тишиной после ядерного взрыва. Его сердце колотилось, но не от страха, а от невозможности принять то, что он сотворил. — Это не я, — сказал он. — Я не мог это сделать! Мне не нужна такая власть. Я — не убийца!       Дух стоял неподвижно, его фигура в чёрном костюме с текучими иероглифами на лацканах была плотной, как мрамор, но излучала зловещую тяжесть, будто само пространство гнулось вокруг него. Его глаза — красные, как угли в ледяной пустыне, — горели холодным триумфом, а улыбка была словно разрез на мёртвой плоти, обнажающий острые зубы. Он был воплощением уверенности, древней и хищной, как будто знал, что уже победил. — О, Ван Ибо, — сказал дух с ядовитой насмешкой. — Это не я заставил тебя нажать кнопку, не я двигал твоей рукой. Это твои самые тёмные, потаённые уголки разума — там ты именно такой! Жаждешь славы и власти, которая сжигает всё на своём пути. А теперь посмотри, что ты натворил. Ибо покачал головой, его глаза горели упрямством, но в них мелькнула тень сомнения, как трещина в стекле. Он хотел кричать, что это ложь, но видение руин было слишком реальным — запах пепла, вкус крови на губах, холод разрушенного мира. Его разум сопротивлялся, цепляясь за воспоминания, о том, кем он действительно был, но дух шагнул ближе, и воздух стал гуще, как будто наполнился невидимым ядом. — Как бы ты ни бахвалился, Ван Ибо, но на самом деле ты — слабак, — продолжал дух, и его слова были как лезвия, вонзающиеся в душу. — Ты оставил девушку одну, в пещере. Ты еще не знаешь, но Люба погибла, потому что ты не смог её защитить. Предпочёл забытьё, упивался видениями власти, пока она умирала. Сердце Ван Ибо мгновенно сжалось, как будто кто-то сдавил его стальными пальцами. Видение люкса исчезло, и он оказался в пещере. Пол был скользким от чего-то тёмного, пахнущего металлом. Кровь… Люба лежала в центре. Спутанные русые волосы были покрыты пылью и кровью, которая медленно вытекала из раны на виске. Её лицо, с тонкими славянскими чертами, было бледным, как мрамор, глаза закрыты, но веки дрожали, как будто она всё ещё пыталась бороться. Огромный камень, с краями, острыми как зубы хищника придавил её грудь и из-под него сочилась кровь, образуя липкую лужу, в которой стоял Ван Ибо. Её рука, тонкая и хрупкая, лежала рядом с артефактом, пальцы всё ещё сжимали осколок камня, как будто она до последнего пыталась уничтожить его. Свет фонаря, валявшегося рядом, отбрасывал тени, и они танцевали вокруг неё, как призраки, оплакивающие смерть. Ван Ибо почувствовал, как его душа разрывается. Эта правда реальности ножом вонзилась в его сердце. Его колени подкосились, он упал на мраморный пол комнаты, который снова заменил пещеру, но образ Любы остался в его глазах, выжигая разум. Его руки дрожали, пальцы вцепились в волосы, как будто он мог вырвать из себя этот ужас. — Нет, — прошептал он, его голос был надломленным, как стекло, готовое рассыпаться. — Это невозможно. Я обещал ей… — Ты бросил её, — сказал демон холодным, как могильный ветер, голосом. — А в этой реальности ты выбрал власть, но не её. Ты снова и снова выбираешь то, что выгодно тебе. Твои друзья мертвы, потому что ты эгоист. Теперь ты один. С самого начала я не ошибся в тебе — ты идеальный сосуд для меня. Ван Ибо поднял голову, его глаза были полны слёз и отчаяния. Комната поглотила его целиком — эти стены казались ему плотью гигантского существа, что медленно переваривало его грехи. Воздух был густым, сладковатым — пах пылью и… Chanel. Её духи. Все ещё витали здесь, как призрак, который он не мог изгнать. — Если я такой, — тихо сказал он, и в его голосе звучала пустота, как эхо в заброшенном храме. — Если её нет, если их нет, то и мне не зачем жить. Ты никогда не получишь меня. Он поднялся. Его шаги были тяжёлыми, но уверенными, словно он уже сделал выбор, который нельзя изменить. Он открыл сейф. Внутри лежал P320-M17 — американский тактический пистолет, подарок от союзников, которые теперь тоже лежали в руинах. Холодный, идеально сбалансированный. Он прижал ствол к виску — точно в то место, где её пальцы когда-то рисовали невидимые узоры. «Люба…» — имя сорвалось с губ шёпотом. Почему он оставил ее там? Почему не послушал здесь? Сначала он подумал так же, как и демон: эгоизм, власть. Но сейчас, на краю, он понимал: это был страх. Страх оказаться слабым. Страх, что если он остановится и покажет свою слабость — все увидят, что он просто заигравшийся обычный мальчик. Его эго построило трон, и он слишком боялся упасть с него. «Я мог бы выбрать её», — прошептал он пустоте. — Но раз за разом выбирал трусость. Видение Любы, лежащей под камнем, стояло перед глазами, её кровь, её борьба, её смерть — всё это было на нём. Он закрыл глаза, и мир стал тише, как будто даже дух затаил дыхание. Курок нажался с тихим, почти интимным щелчком. Звук выстрела был оглушительным в тишине, где даже дух не посмел заговорить. Стекло окна треснуло — не от пули, а от грома, что рванул изнутри него самого. На стене расплылось алое пятно. Формой — как лепесток вишни. Иронично. Он уничтожил все сады в мире, а последний цветок расцвёл тут. Из его черепа. Он рухнул на пол. Глаза остались открытыми — пустыми, но в них мелькнуло что-то новое. Как будто сама вселенная перезагрузила кадр.