Один. Цена клятвы.

Турция. Стамбул. XXl век. Солнце Стамбула клонилось к закату, окрашивая воды Босфора в оранжевые и пурпурные тона. Регина, с неизменным блеском в глазах, телефоном в левой руке и фотоаппаратом наперевес, вела свою подругу Киру по лабиринтам Гранд-базара. Они искали не туристические безделушки, а что-то по-настоящему древнее, что дышало бы историей, что не было бы описано ни в одном путеводителе. В лучах турецкого солнца Регина, в свои двадцать четыре, воплощала строгую, классическую, но бесспорную красоту. Ее темные, почти чёрные волосы обрамляли точёные линии лица — высокий лоб, прямой нос, уверенный изгиб губ, а ясные, проницательные голубые глаза, привыкшие к логике и алгоритмам (издержки учёбы на факультете информационных технологий и программирования) отражали бирюзу моря. В каждом её движении чувствовалась внутренняя сила и несгибаемый характер, лишённый противоричей и изломов, сформировавшийся ещё в детстве. Кира, 22-летняя девушка, бывшая студентка специальности «Право и социальное обеспечение», закончившая лишь местный политех, рядом с Региной была словно само воплощение отпускной безмятежности. Её светло-каштановые волосы струились по плечам, а солнцезащитные очки прятали большие зелёные глаза, пока мягкие черты лица и располагающая улыбка излучали естественную доброту. В целом, они обладали достаточно похожими характерами — неудивительно для дружбы, начавшейся чуть раньше того, как Регина впервые переступила порог школы, а Кира тогда уже закончила садик. Одно лишь отличало подруг, которые были почти как сёстры: Регина — воплощение несгибаемой воли и острого, аналитического ума, всегда стремящаяся к логике и порядку. Кира же — это глубокая эмпатия, преобладание чувств над разумом, видящая мир через призму чувств и отношений. Они дополняли друг друга и всегда были рядом. И, как говорили их родители, вместе представляли собой единое целое. Гранд-Базар оглушал. Сотни голосов сливались в гул, пропитанный ароматами пряностей, кожи и чего-то древнего, что витало в узких проходах между горами восточных сладостей и блестящих ламп. Солнце, пробиваясь сквозь дырявые крыши, рисовало золотые пятна на пыльных, вытертых временем коврах. Регина, борясь с волосами, то и дело лезшими в глаза, уверенно лавировала в толпе. А глаза были нужны: выхватывали детали — вот редкий узор на подносе, вот искусная резьба на деревянной шкатулке. Она не столько покупала, сколько анализировала, погружаясь в эту экзотику. — Да куда ты летишь? — довольно громко произнесла Кира, боясь потерять подругу в толпе, но и не в силах оторваться от красивых браслетиков, представленных на стенде, — мы же на отдыхе! — она впитывала Стамбул всей душой, растворяясь в его шуме и красоте, что так свойственно эмпату. Регина обернулась, слегка нахмурившись, но тут же смягчилась, видя восторг на лице подруги. — Да мы так к закрытию ничего не успеем посмотреть. Ты уже полчаса эти браслеты изучаешь… — Зато я наслаждаюсь! — улыбнулась Кира подруге, протиснувшись сквозь толпу таких же туристов и взяв брюнетку за руку, — ты вечно куда-то спешишь! Мы же не на работе, а на отдыхе. Предоставлены сами себе. Они остановились у одной из расписных арок, на секунду замолчав и залюбовавшись колоритом древнего города. — Помнишь, как мы планировали эту поездку? — спросила Кира, перехватив у подруги бутылку воды и сделав глоток, — года четыре точно, даже больше наверное! С тех пор, как ты этот «Великолепный век» впервые посмотрела! — Да, — Регина усмехнулась в ответ, — у меня тогда такой мощный гиперфикс на нём случился, что страшно представить. Весь интернет перерыла, лишь бы всё узнать, сравнить! Турецкий выучила даже, не идеально, конечно, но с разговорным стилем я справляюсь отлично, — резюмировала Регина. — А мне не зашло, — задумалась Кира, — то есть, второй раз мы уже вместе смотрели, но частями и с такими перерывами, что я сейчас только имена некоторых главных героев помню, и то не всех… А турецкий я точно никогда и не осилю, но мне и не придётся. — Кто знает, — весело хмыкнула Регина, — зато фотка с Бураком Озчивитом у нас есть! — Зато да! — радостно ответила Кира и девушки засмеялись и обнялись, радуясь, что им наконец-то удалось выбраться из своего города в такое значимое для них место. Конечно, было очевидно, что их интерес совсем разный: Регина летела четыре часа за тысячу километров, дабы приблизиться к той эпохе, где снимался любимый сериал: сравнить, узнать, узреть своими глазами! Пройтись по золотому пути, узреть Тюрбе прототипов любимых персонажей. Интерес же Киры формировался на других, ещё более доступных и знакомых другим людям ценностях: покупаться в море, позагорать на песке и захватить сувениров домой. — Мы же ещё в детстве клялись вместе путешествовать: всегда сёстры — до гробовой доски! — Регина, изображая пафосный жест, откинула волосы и перевела взгляд на подругу, а та засмеялась. — Сёстры! Да, мы же неразлучны! — засмеялась Кира и снова бросилась на шею Регины, — Сколько всего пережили, сколько глупостей натворили. Кто, кроме тебя, вытаскивал меня из всех моих творческих кризисов, а я — тебя из всяких этих дедлайнов? — Ну да, я и забыла, как ты меня вытащила, пока я ночами не спала, чтобы сдать тот отчёт по практике. Ты притащила мне кофе и какую-то идиотскую теорию заговора про инопланетян, — снова усмехнулась Регина. — Ну, зато отвлекла! — толкнув брюнетку локтём, пропела Кира, — ты у меня — мозг, а я — душа! Без меня бы ты давно увязла в цифрах, а я без тебя бы заблудилась в трёх соснах! Девушки снова рассмеялись, но после этого Кира как-то посерьёзнела. — Я тебе не говорила никогда, но… Регина, ты мне даже ближе матери. Спасибо тебе за всё. Так что…клянусь — вечная дружба! — Кира как всегда улыбалась, но не только ртом, но и своими зелёными глазами, в которых сейчас отражался целый Стамбул. — Клянусь — вечная дружба! Спасибо тебе! — Регина ответила взаимностью и захватила девушку в объятия. Этот ритуал они повторяли с детства, и в нем было что-то глубоко успокаивающее, незыблемое. Именно в этот момент толпа туристов двинулась, и пронесла двух девушек, находившихся в объятиях друг друга куда-то дальше так, что самостоятельно они смогли остановиться только тогда, когда толпа таинственным образом рессеилась. Взгляд Регины зацепился за что-то необычное. Между двумя лотками с сувенирами, заваленными безвкусными магнитами и брелками, виднелся узкий, почти незаметный проход. Он вел в полутемный закуток, откуда не доносился шум базара. Любопытство, свойственное её сути, взяло верх. — Смотри-ка, — протянула Регина, взяв Киру за руку и потащила за собой. Закуток оказался крошечной, заброшенной лавкой. Старая деревянная дверь, сбитая из потрескавшихся досок, висела на одной петле, а внутри царил полумрак и запах затхлости. На пыльных полках хаотично громоздились старые лампы, потемневшие от времени медные чайники и какие-то неведомые безделушки. Но взгляд Регины сразу приковал ряд картин, небрежно прислоненных к стене. — Ого, сколько тут хлама! — осмотревшись, произнесла Кира, — Ого, какие старые! — Это что, Османская империя? Стоп…это же… — брови Регины сошлись на переносице. Она взяла одну из картин, осторожно протерев пыль. На потемневшем холсте, казалось, оживала сцена из дворцовой жизни: несколько женщин в роскошных одеяниях, окруженные слугами. Лица были прописаны с удивительной детализацией. — Это шестнадцатый век, судя по стилю, — с сомнением произнесла Регина, — но этого не может быть! — Почему не может? — спросила Кира, пробираясь вперёд и тоже пытаясь что-то рассмотреть. — Потому что в исламском искусстве запрет на изображение людей. Тем более в то время и тем более в Османской Империи! — Регина зачарованно принялась рассматривать и другие картины, — Максимум — миниатюры, и те стилизованные, без такой детализации лиц. А тут… это же почти портреты! И тем более, гарем — женская территория. Кто бы это выставил? — Смотри, здесь что-то на турецком написано! — Кира указала на табличку, покрывшуюся приличным слоем пыли, — что это значит? — Kimliği belirsiz bir Osmanlı ustasının eserleri, — произнесла Регина на турецком языке, а затем перевела, — написано, что это работы неизвестного османского художника. — Может, это какой-то «развод»? — с сомнением произнесла Кира, — если стиль шестнадцатого века, то может это писали иностранные художники? Ты рассказывала, что портреты госпожей писали иностранцы со слов послов, а те знали зачастую от слуг — евнухов, например. — Может, — негромко подтвердила Регина, подсвечивая фонариком изображения, — интересно только, как они настолько сохранились и сколько вообще здесь стоят? Они подошли к следующей картине, затем к еще одной. Каждая из них изображала сцены из жизни гарема, от прекрасных юных танцовщиц до явно статусных женщин, ведущих беседы. Но одна картина, расположенная в самом углу, была самой мрачной и притягивающей. Она была немного больше остальных и изображала сцену наказания. В центре полотна, на полу, лежали две девушки, их белые, незатейливые одежды были сбиты, обнажая щиколотки. Над ними нависала пожилая женщина в чёрных одеждах, державшая в руках нечто похожее на толстую палку. Её лицо было сурово, а лица девушек искажены болью и страхом. Рядом стояли другие женщины, их глаза были полны ужаса и жалости, но никто не смел вмешаться. Обстановка была мрачной, стены украшены тусклыми, но узнаваемыми узорами османских дворцов. — Боже мой — Кира ахнула, закрывая рот рукой, — это же… фалака, да? — Да, — протянула Регина, заинтересованно присматриваясь, — провинившихся ударяли палками по пяткам. — Господи, какие же они несчастные! За что их так? — продолжала сокрушаться Кира, всматриваясь в искажённые болью лица девушек. — И, как видишь, это максимально реалистично изображено. Не просто стилизовано, а… до мурашек. Это вообще дичь какая-то. Никто бы такое не рисовал и уж тем более не продавал открыто. Это очень, очень странно, — произнесла Регина, а затем ахнула. — Смотри, здесь в углу что-то написано чернилами на арабском, — Регина стала доставать телефон, попутно объясняя, что в Османской Империи многие, а особенно знать, владели арабским языком из-за его статуса в области религии и права. Открыв «Фото-переводчик» Регина навела камеру на полотно. После нескольких секунд загрузки, перевод был готов. — Написано: наказание крымских пленниц. 1546 год. Изображено очевидцем, — прочитала Регина. — Это…рисовала женщина? Очевидец в гареме? Если мужчина, то наверное только евнух, — вглядываясь в картину произнесла Кира. — Кто-то обошёл религиозный запрет, — резюмировала Регина, — за такое в то время было наказание гораздо страшнее фалаки. Интересно, что стало с художником? Регина прикоснулась пальцами к холсту, чувствуя шершавую поверхность старой краски. Её пальцы легли на одну из несчастных невольниц, тонкую фигуру, почти спрятанную под длинными тёмными волосами. — Прямо чувствуешь их боль, да? — прошептала Кира, и ее мягкие пальцы тоже легли на холст рядом с пальцами Регины, на вторую невольницу, словно пытаясь утешить изображенных девушек, — такое ощущение, что это… живое. В тот же миг воздух в лавке задрожал. Не просто дрожал, а словно закипел, наполнившись странным гулом, похожим на далекий рокот грома, смешанный с шелестом шелка. Запахи пряностей и затхлости мгновенно уступили место удушливому аромату пота, страха и старого дерева. Мир вокруг них, и без того полутемный, внезапно поглотила абсолютная чернота, лишенная света и звуков. Это длилось лишь мгновение, но показалось вечностью, наполненной невыносимым давлением, которое сдавливало грудь и голову. Когда свет вернулся, он был другим — тусклым, льющимся из небольших, высоко расположенных окон, через которые виднелось лишь серое небо. Но самой страшной была не смена пейзажа.

***

Османская империя. Стамбул. 1546 год. Глухой, приглушенный стон вырвался из горла Киры, когда она почувствовала пронзительную, острую боль в пятках, такую, что ноги отказывались подчиняться. Она не могла пошевелиться, лежа на животе на грубом, холодном полу. На ней была не её привычная футболка и шорты, а тонкая, сковывающая движения ткань. Волосы копной лежали перед ней, перекинувшись через голову, закрывая обзор. — А-а-а…что…что это? — её голос был лишь сдавленным хрипом, смешанным с болью. Регина, которая тоже лежала рядом, почувствовала тот же шок. Боль в ногах была невыносимой, но её мозг, несмотря на панику, мгновенно пытался осмыслить происходящее. Одежда, положение тела, ощущения… Она открыла глаза, сфокусировав взгляд. Над ней нависала пожилая женщина в чёрных одеждах, в чёрном высоком головном уборе с суровым лицом и толстой палкой в руке. И это было не самое страшное… «Это Афифе-хатун! Боже, это та самая Афифе-хатун, кормилица Сулеймана, приехавшая во дворец Топкапы!» — Нет, Господи… Нет, это невозможно… — прошептала Регина, пытаясь отползти, но ноги не слушались. Они оказались в мрачном помещении, очень похожем на то, что было изображено на картине. Вокруг стояли другие молодые девчонки в ярких одеждах, их лица были бледны от ужаса. Из их глаз текли слезы, но никто не осмеливался произнести ни слова. Воздух был наэлектризован напряжением и страхом. Грубый голос, прозвучащий на красивом языке, рявкнул над ними, сопровождаемый свистом воздуха и последовавшим ударом. — Регина, что это?! Что происходит?! — Она считает: «докуз» — это девять на турецком. Огромным облегчением для Регины обернулось то, что она владеет турецким языком. Так, она могла более или менее понимать что происходит: если их наказали фалакой, значит, они совершили что-то нехорошее, но не ужасное, ведь во втором случае они могли бы уже либо изучать дно Босфора, либо стоять на эшафоте — помосте для казни. И, вероятно, их скоро отпустят. Когда прозвучало долгожданное — «он» — «десять» по-турецки, всё остановилось. Видимо, прегрешение было несильным, по скольку с ними обошлись всего лишь десятью ударами. — Ayağa kalkın, — властно и сурово произнесла Афифе-хатун, свысока смотря на двух лежавших у неё в ногах красавиц. — Она сказала, чтобы мы встали, — перевела Регина для Киры, пытаясь встать и хватая подругу за руку. Попытка встать обернулась мукой, ибо ноги болели ужасно. Когда девушки, дрожащие от непонимания, страха и боли поднялись и посмотрели на Афифе-хатун: Регина — с вызовом, Кира — с ужасом, женщина соизволила продолжить. — Вы получили своё, — произнесла она, конечно, по-турецки, — отныне не ленитесь и занимайтесь своей работой. За вами будут следить. Идите за ней, — она показала на скромно стоящую рядом молодую женщину, видимо какую-то калфу, и, переминаясь от боли, девушки повиновались. — Какого чёрта здесь происходит? Регина, что это за бред? Почему мы…здесь? — в ужасе спросила Кира, держась за руку подруги, как за спасательный круг. Регина посмотрела на свои ноги, на которых уже начали проступать красные полосы. Она взглянула на Киру, затем на женщин вокруг. Всё, до мельчайших деталей, совпадало с проклятой картиной. Только теперь это было не изображение, а невыносимая, живая реальность. Их реальность.