Глава 5

Утро было непривычно тихим. Даже скрип лестниц казался глуше, чем обычно. Словно сам особняк задержал дыхание. В комнате Эли — полумрак. Плотные шторы еще не пропускали свет, но рассвет уже царапался снаружи, будто просачивался сквозь щели в стенах. Эли проснулась резко. Будто сброшенная с обрыва. Лицо мокрое — не от слез, от жара, от снов, в которых он снова входил в нее так, что хотелось выть. Простыня слиплась с телом, между бедер — липко. Тело болело, как после драки. Или после слишком честного прикосновения. Она села на кровати. Резко. Будто хотела стряхнуть с себя воспоминания. Лицо — холодное. Взгляд — стеклянный. Она заставила себя встать. Одеться. Причесаться. Как будто это способ — вернуть себе контроль. Прежнюю себя. Или хотя бы ее иллюзию. На первом этаже было оживленно. Девочки сновали туда-сюда: кто-то проверял макияж в зеркале, кто-то таскал подносы с кофе, кто-то перебирал платья, одновременно шепча и стреляя глазами. Воздух был натянут, как тонкая струна. Что-то приближалось. Что-то, что вызывало тревогу даже у тех, кто привык не бояться. Никки стояла у стойки, закуривая с видом скучающей хищницы. Но даже она — перекинула ногу на ногу с чуть большей резкостью, чем обычно. Она чувствовала. Все чувствовали. И тогда послышался звук. Черная машина — матовая, как сама смерть, — подкатила к воротам особняка. Дверь открылась медленно, с нарочитой пафосностью, будто кадр из клипа. Из нее вышла она. Каблуки — высокие, уверенные. Шаг — точный, как выстрел. Волосы — черные, идеально гладкие, струились по спине, как капли нефти. Красная помада на губах смотрелась не вызывающе — властно. Ее взгляд — острый, колкий, скользил по девочкам, как нож по хрустящей коже. В нем не было интереса. Только презрение. Она не шла — она входила, как королева в свои владения. — А вот и твоя погибель, новенькая, — сквозь зубы бросила Лора, не отводя взгляда от Эли. Эли замерла. Время будто замедлилось. Девочки притихли, кто-то кашлянул, кто-то спрятался за дверной проем. Никто не поздоровался. Никто не посмел сделать ни шага ей навстречу. Она проходила мимо, как шторм — не замечая никого, не нуждаясь в ответной реакции. Ее шаги звучали по мрамору, как счет обратного отсчета. И она, не сбавляя темпа, открыла дверь кабинета Ворона. Без стука. Без предупреждения. И скрылась за ней. Будто так и должно быть. Эли застыла, будто под ней треснул пол. Глаза распахнуты, как у зверя, которого только что ранили в самое сердце. Мысли не крутились — они взрывались, крушили все внутри, ломали воздух в груди. Сердце стучало так громко, что казалось — его услышат все. И вдруг, словно выплевывая боль наружу, она развернулась на пятках и рванула к стойке. Почти бегом. Почти с мольбой, завернутой в ярость. — Кто это была? — выдохнула она, голос дрогнул, как будто сорвался с горла вместе с болью. Никки затянулась сигаретой медленно, с тем ленивым ядом, который выдыхают только те, кто давно привык к чужим трагедиям. Ее взгляд скользнул в сторону, как будто в этом разговоре пахло кровью. На лице — не скука и не отстраненность, а усталость хищника, которому снова приходится жевать чужую боль. Она знала, к чему ведет этот вопрос. Знала — и все равно не хотела быть его ответом. — Лорен, — наконец сказала. — Мамка его первой точки. Он сам ее поставил. Старая гвардия. У нее были яйца задушить тигра, еще до того, как Ворон стал Вороном. Эли стиснула зубы так, что хрустнуло в челюсти. Щеки вспыхнули, как будто ей влепили пощечину перед всеми — громко, унизительно, болезненно. Гнев и унижение обожгли кожу, расползаясь волной по шее и вниз, к груди, туда, где уже копилась первая трещина. — Она не девочка. Она — смотрящая. Хозяйка теней. Следит за деньгами, за людьми, за порядком. Если в каком-то доме беда — он отправляет ее. Она все чинит. Или вычищает. Без лишних вопросов. Никки глянула на Эли исподлобья — медленно, как хищник, замечающий, что жертва начала истекать кровью. В ее взгляде мелькнуло что-то вроде жалости, завернутой в сталь. И все же она сказала, почти шепотом, почти не меняя интонации: — И да. Спит с ним. Когда хочет. Или когда он хочет. Но вроде как... никто не знает точно. И никто не смеет спрашивать. Эли не ответила. Но в ту секунду, будто внутри нее рухнул весь внутренний каркас. Грудная клетка сжалась так резко, будто кто-то вогнал кулак в грудь и провернул. Она едва не застонала от боли, которую нельзя было назвать физической. Ее пальцы судорожно сжались, ногти впились в ладони, прорезая кожу. Она даже не почувствовала — слишком сильно гудело в висках. Как будто каждый удар сердца кричал одно и то же: "Не с тобой. Не для тебя." Это не было болью от удара. Это было как внутренний пожар, что сжигал изнутри медленно и без пощады, обугливая все живое. Это была первая настоящая ревность. Не капля, не вспышка — цунами, сметающее берега. Сырая, вязкая, как кровь, свернувшаяся в горле. От нее хотелось выть, вцепиться ногтями в чью-то кожу, царапать, ломать. Хотелось закричать так громко, чтобы ее услышал он. Чтобы весь этот дом рухнул под тяжестью ее боли. Она сделала вдох — резкий, судорожный, как у того, кто тонет. Глаза горели. Но не от слез. От ярости. От того, как сильно ей хотелось стать той, кого нельзя заменить. Никки, не оборачиваясь, бросила: — Первая ревность — всегда как удар по горлу. Но если выживешь, мышка... может, даже когти отрастишь Позже — вечер. В доме медленно сгущалась тьма. Она ползла по стенам, просачивалась в трещины, напитывала воздух, как яд. Шепоты скользили по коридорам, музыка казалась не звуком — ритуалом. Каблуки отстукивали свои заклинания, как будто каждый шаг девочек был частью предписанного обряда. Особняк будто начинал дышать по-другому. Глубже. Плотнее. Жаднее. Он готовился не просто к ночи — к жертвоприношению. К своей привычной вакханалии. Эли не выходила из комнаты. Она сидела на полу, прислонившись спиной к кровати, сжимая в пальцах незажженную сигарету. Не курила. Просто держала, как будто это якорь. За час до этого она закинулась парой таблеток — из тех, что таскала с собой на случай, если все станет слишком. Джей когда-то предупреждал: не увлекайся этим дерьмом, Ворон не любит, когда его игрушки под кайфом. Но сейчас ей было плевать. Слабость разливалась по венам, тело податливо плыло, но мысли оставались — тяжелые, острые, как битое стекло под кожей. Она не знала, почему так злится. Почему ревность сдирает кожу снутри. Она не была ему девушкой. Не была любимой. Она — пыль на его ботинках, разменная монета, случайная тень. Но это ничто — вопило, билось, разрывалось внутри нее с такой силой, будто кто-то медленно, с садистским наслаждением, вырывал душу кривыми пальцами. Как будто каждый ее вдох становился признанием: "Он не твой. Никогда не был." Он мог быть с кем угодно. С любой из них. Со всеми сразу. Она знала это. Повторяла себе, как мантру. Но стоило вообразить Лорен на его простынях, стоило услышать ее смех — высокий, притворно сладкий — как в Эли все начинало бушевать. Не просто клокотать — взрываться. Это не было желанием. Это было будто тебя раздевают догола посреди толпы, пока он, не глядя, проходит мимо. Это было унижением. Страхом быть замененной, стертой, незамеченной. Страхом, что он даже не вспомнит, как ее зовут. Что вся боль — была односторонней игрой. И она проиграла. И тогда… Сквозь тонкие стены послышались звуки. Глухие удары, будто кто-то бился о стены чужой страстью. Приглушенные стоны — женские, прерывистые, влажные. Потом — хриплый мужской голос. Ее сердце не просто дернулось — оно упало. Упало куда-то вниз, как в бездну. Она знала этот голос. Слишком хорошо. Он застревал между ребер, как лезвие, рвал, раздирал, оставляя в груди только обугленные края. Ворон. Она вскочила. Ее качнуло, как от удара током, — ноги дрожали, воздух резал легкие. Пошатываясь, будто внутри кто-то бился в истерике, она добралась до двери. Руки тряслись, когда она дотрагивалась до ручки. Открыла. Коридор встретил ее глухой тишиной, но звуки — стоны, удары, хрип — доносились все отчетливее. Она шла на них, как на зов сирены, зная, что разобьется. Не думая. Не дыша. Словно ведомая самой болью. Дверь в кабинет была приоткрыта. Он оставил ее открытой нарочно. Внутри — Лорен, раскинувшаяся на столе, как жертва на алтаре. Рубашка распахнута, бедра обнажены, грудь вздымается в такт резким толчкам. Ворон нависает над ней, обнаженный по пояс, весь в тенях и напряжении. Его пальцы вонзаются ей в талию, как кандалы, движения — жесткие, почти яростные, будто он не просто трахает, а вырывает из себя нечто темное, гнилое. Он не смотрит ей в глаза — он будто ищет в ней забвения, утопления, уничтожения себя самого. Эли застыла. Время словно свернулось внутрь, превратилось в вязкую темноту. В груди все рвалось — бешено, беспощадно, будто ребра больше не сдерживали сердце. Ее трясло. Она не чувствовала пола под ногами — только пульс в горле, и боль, и жар, и страх. Но голос ее прозвучал — не как у девушки, которую сломали, а как у той, кто отказывается пасть: — Надеюсь, с ней ты делаешь это лучше, чем со мной. Ворон не отшатнулся. Не вздрогнул. Не остановился. Будто ее голос был для него фоном, не болью. Будто ее боль — уже привычная часть декора. Он двигался, как хищник, которого не смутить ничем. Как будто она — всего лишь тень на пороге, не более. Он только поднял голову, повернувшись в сторону Эли, будто почувствовал ее взгляд кожей. В его глазах не было ни злости, ни удивления — только бездушная, хищная лень. Улыбка медленно поползла по губам, тянучая, хищная, с намеком на опасность. Улыбка мужчины, который знал: она уже внутри капкана. Уже его. И бежать некуда. — Присоединяйся, — выдохнул он, чуть хрипло, чуть насмешливо. Лорен повернула голову, посмотрела на Эли поверх плеча — медленно, лениво, с хищной грацией женщины, уверенной в своей неприкосновенности. В ее взгляде плескалась насмешка, холодное торжество, как у кошки, прижимающей лапой умирающего мышонка. Она усмехнулась, и, не сводя глаз с Эли, нарочно склонилась к Ворону, прижимаясь губами к его шее — медленно, с влажным, намеренно вызывающим поцелуем, оставив след. Как метку. Как предупреждение. Что-то в Эли оборвалось — с треском, с надрывом, будто порвалась струна внутри. Но вместо крика — вырвался смех. Горький, будто смешанный с кровью. Хриплый, надломленный, как у того, кто наконец понял: это не игра, не случайность, не заблуждение. Это ад. Холодный, продуманный, персональный. И он построен специально для нее. — Ты действительно думаешь, что я настолько сломалась? — сказала она, но не ему. Больше себе. Больше пустоте за его спиной. И ушла. Не в свою комнату. С прямой спиной, с лицом, которое больше напоминало маску. Ни одного вздоха. Ни одного дрожащего шага. Она ушла так, словно забрала с собой весь холод этой комнаты. Она не даст ему этого удовольствия — видеть ее сломанной. Пусть его вакханалия захлебывается в стонах и грехе, но без ее боли. Без ее слез. Ее боль теперь — ее оружие. Ворон остался стоять, глядя в дверной проем, где только что исчез силуэт Эли. Несколько секунд он не двигался. Внутри него будто что-то отстегнулось — скрежетнуло, оборвалось, замерло. Его глаза потемнели, как омут, затягивая остатки света. Губы растянулись в усмешке — не злой, не веселой. Опасной. Хищной. Слишком спокойной, чтобы быть нормальной. Усмешке человека, который только что потерял что-то важное — и собирается за это мстить. Потом он медленно выпрямился, отстранился от Лорен, как будто она была ничем иным, как ненужным аксессуаром к вечернему представлению. Его тело двигалось с пугающим спокойствием, будто ярость в нем уже вскипела — и застыла, ледяная. Он даже не глянул на нее, когда бросил: — Деньги отдала — молодец. А теперь убирайся. Лорен замерла. На долю секунды в ее лице мелькнуло непонимание — будто она ослышалась. Потом медленно поднялась, поправляя сбившиеся волосы, и начала застегивать рубашку, не сводя с него взгляда. В ее движениях сквозила напряженная грация хищницы, которая вдруг поняла: на этот раз она не вверху пищевой цепи. — Неужели ты так расстроился, что нас заметила твоя... шлюшка? — ядовито протянула она, с прицельной усмешкой. Ошиблась. В следующее мгновение Ворон взорвался молчаливой яростью. Его тело рванулось вперед с такой скоростью, будто в нем щелкнул тумблер. Он вцепился в ее горло — резко, хищно, с такой силой, что Лорен взвизгнула, не успев понять, как воздух перестал поступать в легкие. Ее ноги на миг оторвались от пола. А его глаза... они были не просто темными — это была бездна, полная лезвий. Ночь без звезд, без дна, без прощения. — Еще один писк, и я переломаю твою красивую шейку, — прошипел он, вдавливая пальцы глубже. — Твое дело — подчиняться. Молчать. И помнить, кто тебя сюда впустил. Он отпустил ее резко, словно с отвращением. Лорен закашлялась, задыхаясь, согнулась пополам и только потом, дрожащими пальцами, схватилась за шею. В ее взгляде больше не было ни капли превосходства — только испуг, смешанный с унижением. Она ушла, спотыкаясь на каблуках, но стараясь сохранить остатки достоинства. Молча. Не оборачиваясь. Но каждый ее шаг отдавался эхом поражения. Эли шла по коридору, как по минному полю, где каждый шаг мог взорвать ее изнутри. Ее тело дрожало мелкой, предательской дрожью, словно сопротивлялось собственному существованию. Но лицо... лицо было выжженным, обугленным, как будто все эмоции сгорели в пламени и оставили только пепел. Она не знала, куда идет. Просто двигалась вперед, потому что стоять — значило сломаться. А оставаться в той комнате, где все только что разлетелось на осколки, — значило умереть. Дверь в комнату Никки была приоткрыта. Оттуда вырывались клубы сигаретного дыма, теплый, обволакивающий свет и терпкий аромат духов с ноткой яда — как будто внутри не просто жила женщина, а пряталась ведьма, готовая нашептать судьбу каждому, кто осмелится войти. Она толкнула дверь. Никки стояла у зеркала, как будто ничего в этом мире не могло пошатнуть ее равновесие. Подтягивала чулки — медленно, с той ленивой грацией, которой обладают только женщины, знающие себе цену. Сигарета торчала из уголка рта, тлела, испуская дым, как заклинание. Губы — свежая алая кровь, взгляд — острый, как бритва. Все в ней — выверенная угроза. Безупречно. Вызывающе. Опасно до дрожи в коленях. Эли замерла в дверях. Ее плечи были напряжены до хруста, руки сжаты в кулаки, а подбородок дрожал, хоть она изо всех сил пыталась держаться. Ни звука. Ни вздоха. Только глаза — стеклянные, как замерзшее озеро, и в них горело что-то такое, что могло бы испепелить все вокруг, если бы кто-то осмелился подойти ближе. Никки бросила на нее взгляд — долгий, пронизывающий, как будто разрезала ее на части и прочитала все без слов. Потом, не меняя выражения лица, протянула руку к столу, взяла стакан и с ленивой небрежностью, как будто это был ритуал, подала его Эли. Не для утешения — для стойкости. Для права рухнуть, но красиво. — Если хочешь поплакать — плачь. Только без соплей. Я тут только что пол мыла. Пауза. Тишина натянулась между ними, как проволока под током. Только тикание часов — как отсчет до взрыва. Только дым, вьющийся между ними, будто их чувства медленно сгорают в этом воздухе, не оставляя даже пепла. Никки затянулась, медленно выдохнула и добавила: — Он трахает ее редко. Только когда злится. Только когда кого-то хочет забыть. Она посмотрела на Эли — пристально, медленно, с тем ледяным знанием, которое есть только у тех, кто сам когда-то падал с высоты прямо на лезвие. В ее взгляде не было жалости. Но было понимание. Без слов. Без фальши. — А сейчас... он хотел забыть тебя. Слова ударили, как плеть, обжигая, рассекая кожу изнутри. Но Эли не упала. Она выстояла — на злости, на гордости, на внутреннем остове, который все еще держал ее, пусть и трещал по швам. Она стояла, потому что падать — было бы слишком легко. Она замерла. Губы дрогнули, словно хотели выдать крик, но не решились. И потекли слезы — тихо, беззвучно, как кровотечение, которое нельзя остановить. Как будто внутри нее вырезали что-то живое, важное, выдрали с корнем и оставили зияющие, пульсирующие дыры, в которые с каждой секундой проваливалась она сама. Но взгляд... взгляд остался стальным. Лед в ее глазах не растаял, наоборот — стал толще, прочнее. Это был не просто взгляд — это был молчаливый вызов всему миру: "Я не упаду. Я не позволю им видеть, как я горю." Никки ничего не сказала. Просто встала рядом, словно тень, как защитный круг ведьмы, молча признавая: "Ты жива. Значит, ты сильнее, чем они думали." Она затянулась снова, медленно, как будто этим дымом хотела отогнать призраков. И была рядом. Как свидетель. Как броня. Как молчаливая сила. — Ну что, мышка, хочешь посмотреть, как из нас делают шоу? — вдруг произнесла Никки, нарушая молчание, голосом, в котором играла язвительная усмешка и что-то почти материнское. — С трибун, разумеется. Без билета, но с острыми глазами. Эли повернула голову медленно, словно сквозь вату, с трудом возвращаясь изнутри себя. Глаза — пустые, потухшие. Она не сразу уловила смысл слов Никки. Та усмехнулась, не глядя, стряхнула пепел в чашку, как будто так делала сотни раз — перед бурей. Потом добавила, уже тише, почти нежно: — Пойдем в зал. Только обещай, что затаишься. Ни слова, ни взгляда в сторону клиентов. Если хоть один из этих уродов решит, что может к тебе прикоснуться... Она прищурилась, словно нацеливалась. Голос стал хлестким, как кнут — в нем исчезла вся мягкость, осталась только хищная решимость: — Ворон сотрет меня в порошок. А тебя — просто сожжет дотла. Эли кивнула. Легко, почти незаметно. Как будто каждое движение стоило ей усилий. В груди все еще стояла комком пустота, но ей нужно было идти. Нужен был воздух, свет, хоть какая-то точка, за которую можно было зацепиться. Хотелось напомнить себе, что она — не тень, не фантом, не ошибка. Что она — жива. Хоть немного. Хоть сейчас. Никки взяла ее за руку — коротко, резко, но не жестко. В этом касании не было сочувствия — только молчаливое: «Я рядом. Держись». И повела вперед, в сердце их тьмы — туда, где боль превращалась в спектакль, а выживание — в искусство. В зал. Туда, где ночь сбрасывала маску приличия и обнажала клыки. Туда, где желания хлестали, как плеть. Туда, где ждали. Не зрители — хищники. И их новая добыча уже ступила на сцену.