Глава 15

Николь возвращается в комнату, будто в парадный зал после кровавого бала. На лице — не просто маска королевы разъеба, а ледяная ухмылка женщины, которая только что смотрела в глаза своим демонам и показала им средний палец. Волосы взъерошены, но держится она так, будто в этой войне выиграла не битву, а целое королевство. Рядом с Эли сидит Никки, аккуратно, но уверенно перебинтовывая ей руку, будто снова собирает по кусочкам то, что осталось от человека. — Ты заебала, мышка, — тихо выдыхает Никки, глядя на новую порезанную линию. — У меня скоро бинтов не останется. Буду тебя заклеивать трусами и надеждой, что в следующий раз ты выберешь хотя бы другое запястье. — Я просто не хотела чувствовать боль, — произносит Эли так, будто сознается в чем-то постыдном, что разъедает изнутри. Она не уточняет, но всем в комнате и так понятно: это не боль от порезов. Это та боль, которую оставил он — грубая, грязная, проникающая в кости. Боль, от которой не спасают слезы. Та, что жжет изнутри и не дает дышать. Когда сердце становится тряпкой, а кожа — живым напоминанием о чужом прикосновении. И если есть хоть один способ заглушить ее — даже на миг — лезвие кажется спасением. Николь плюхается рядом, с усталым выдохом засовывает сигарету в рот и закуривает так, будто именно этот дым удерживает ее от убийства. Дым тянется в потолок тонкой линией — как нерв, как предчувствие грозы, как знак, что она пока молчит только потому, что еще не нашла подходящего предмета для метания. — Честное слово, когда-нибудь я выебу его ножкой от стула, — говорит она. Борис, доселе мирно развалившийся у окна и методично жующий чьи-то кружевные трусы, поднимает голову с видом древнего оракула, услышавшего истину. Его блеяние звучит почти как одобрительный приговор вселенной — мол, да, пора. Пора пускать в ход ножку от стула. — Детка, серьезно заканчивай с этим отрядом самоубийц, — продолжает Николь, стряхивая пепел прямо на кружевные трусы, что Борис продолжает жевать с философским спокойствием. — А то в ход пущу Бориса. Он у меня, знаешь ли, специалист по жопораздирающей терапии. Никки фыркает, не глядя, заканчивая с рукой Эли, но уголки губ предательски поднимаются — да, она бы не просто посмотрела, а еще и попкорн прихватила. Потому что когда Николь кого-то угрожающе упоминает, значит, зрелище будет яркое, с фейерверками, криками и драмой, достойной премьеры в аду. Наступает тишина. Такая густая, что кажется — если в ней пошевелиться, она хрустнет. Слышно только громкое, почти театральное дыхание Бориса, будто он один остался жить в этом мире после апокалипсиса и теперь на нем держится все звуковое сопровождение происходящего. — Раз он снова сделал Лору своей особенной... — начинает Эли, и голос ее звучит так, будто она говорит о собственной казни. Внутри все стягивается в тугой, ледяной комок — как будто сердце подвесили на крюк. — Он отпустит меня? Никки лишь тяжело вздыхает, как будто услышала не просто глупость, а богохульство, произнесенное на полном серьезе. Выражение ее лица — смесь жалости, раздражения и той самой выученной боли, которую уже давно никто не пытается лечить. — Не мечтай, детка, — произносит Николь, и в голосе у нее появляется тот стальной надлом, которым она обычно режет правду по живому. — Ты его слабость. И он это знает. Сейчас он яростно, по-дурацки, по-мужски отчаянно пытается от нее избавиться, как от гниющей части себя. Но ты — как осколок под кожей: не видно, но больно при каждом движении. Отпустить тебя для него — это как сжечь себя изнутри. Как бы, блять, ванильно это ни звучало. Николь тушит сигарету в пепельнице, после чего встает с тем видом, с каким встают боги перед последней битвой. Потягивается лениво, но в этом движении — больше хищной грации, чем у любой кошки. Она будто проверяет, все ли кости на месте после внутренней войны. — Мне срочно нужен кофе. Или вискарь. Или и то, и другое — залпом. Я еще не определилась, — произносит она, разворачиваясь на каблуке с видом женщины, которая сейчас пойдет выбирать между спасением и самоуничтожением по вкусу и градусам. Николь выходит в коридор, оставляя Эли и Никки в тишине, похожей на затишье перед бурей. На губах — намек на ухмылку, в походке — вся усталость мира, замешанная на кофеине, ярости и сигаретах. Проходя мимо зеркала, она бросает себе взгляд в отражение, будто проверяет: не развалилась ли на части. Нет. Все еще цела. Значит, можно продолжать. На первом этаже пахнет едой, кофе и нервами. Девочки рассредоточены по залу, кто-то сидит за стойкой, кто-то дремлет на диване, но внимание Николь сразу приковывает один человек — Джей. Он сидит за столом, абсолютно спокойно, как будто весь этот бордель не рушится на глазах, как будто вчера не было ни воплей, ни крови, ни почти-расправы. На тарелке — макароны. Вилка работает методично, взгляд опущен. Настолько невозмутим, что хочется либо заорать, либо запрыгнуть на стол и разнести все к хуям. Николь медленно направляется к нему, словно пуля, только что вышедшая из ствола. Останавливается напротив, упирается руками в край стола и смотрит на него сверху вниз. — Ты че, блять, святой? Он не поднимает глаз. Вилка продолжает путь от тарелки ко рту. — Серьезно, Джей. Тут у нас театр военных действий, эмоции на лезвии ножа, а ты — словно охуевший Будда с макаронами. Без нервов, без вопросов. У тебя там что, антидрама в вену встроена? Никакой реакции. Она обходит стол и плюхается напротив, закидывает ногу на ногу и вытаскивает сигарету. — Слушай, у меня есть свечи, череп и подозрительно свежий труп. Хочешь ритуал, чтобы ты хоть раз, блять, улыбнулся? Он снова не отвечает. Только жует. Спокойно. Как будто в нем нет ни одной эмоции. Как будто он из камня. Или льда. — А, ясно. У нас тут не человек, а готичная статуя с пассивной агрессией. Хочешь, я тебе в рожу дам? Может, заведешься хоть. Пауза. И он поднимает глаза. Холодные. Темные. Как провал, в который лучше не заглядывать. — Попробуй. И Николь улыбается. Медленно. Широко. Почти ласково. — О, детка. Я думала, ты никогда не предложишь. Николь скидывает каблук и со всего размаха пинает стул, на котором сидит Джей. Тот откидывается назад, стул скрипит, но не падает. Джей встает — без спешки, как будто ему надоели макароны, а не потому что в него летит гроза. Их взгляды сталкиваются — как два лезвия, заточенные под убийство. — Ну давай, — шипит Николь, поднимая руки. — Сделай мой день. Он не отвечает. Но в следующую секунду резко двигается вперед. Удар — резкий, быстрый, по плечу. Николь сносит вбок, она смеется: — О, ДЕТКА, ТЫ ТАКОЙ ГОРЯЧИЙ, КОГДА НЕ СКУЛИШЬ! Она врезает в ответ — коленом в живот, потом кулаком в бок. Он отшатывается, но не падает. Улыбка ползет по его губам, и это не радость — это предупреждение. Снова удары. Глухо, с хрустом, без криков. Николь царапается, как дикая кошка. Джей хватает ее за запястья, толкает к стене. Пыль сыплется с потолка. Она ржет, как ведьма: — ДАВАЙ, ВЪЕБИ МНЕ ПО ЛИЦУ, МОЯ МРАЧНАЯ ТРАВМА! Он сжимает челюсть. Ее язык — как яд. Он толкает ее сильнее. Она сопротивляется. Они падают на пол, катятся по нему, сбивая табуретки и чьи-то сапоги. Кто-то орет в панике. Девочки сбегаются — кто босиком, кто с чашкой чая, кто в бигуди и с глазами, вывалившимися от охуевания. На лестнице толпится полборделя. Эли стоит в проходе, как будто ее выдернули из реальности и швырнули в альтернативную версию "Бойцовского клуба". Она моргает, как будто не верит глазам, голос дрожит от смеси ужаса и неверия: — Они что, серьезно дерутся?! Никки закуривает с таким видом, будто наблюдает не драку, а повседневную суету — как будто одна пьет чай, другая делает маску, а кто-то орет, потому что опять сгорела пицца. У нее на лице — каменное спокойствие женщины, видевшей все и еще немножко больше. — Это у них прелюдия такая, — невозмутимо бросает Никки, затягиваясь. Эли с круглым, полным ужаса лицом переспрашивает: — Ты думаешь, они трахнутся? — Нет, — выдыхает Никки, глядя на кувыркающихся по полу Николь и Джея. — Они убьют друг друга. Потом воскреснут. Потом опять убьют. А потом, может быть, заварят чай. В финале побоища Николь восседает на Джее, как королева хаоса на поверженном драконе. Нож у его горла сверкает, как последний аргумент, а сама она — вся в крови, ссадинах и пыли, как будто вылезла из бойни и осталась в живых только из упрямства. Он лежит под ней, с дыханием, сбившимся в хрип, но даже сейчас не сдается — как статуя ярости, в которой не осталось слов, только пульс и злость. — Скажи что-нибудь, тварь. Скажи, что я тебя бешу, — выдыхает Николь с безумной смесью триумфа, усталости и почти нежной ярости, словно каждое слово — и вызов, и признание, и отчаянная просьба: не молчи, значит, ты еще жив. Джей хрипит — с усилием, будто каждое слово выдавливается сквозь пыль, пот и злость, накопленные за годы молчания: — Ты. Меня. Бесишь. Николь — с видом победителя, как будто только что выиграла чемпионат по психопату среди ведьм: — Ооооо, так бы сразу, сучка! Целует его в лоб и слазит, вытирая кровь со щеки об разодранную в клочья рубашку Джея — ту самую, которую сама и порвала в пылу драки. Как ни в чем не бывало, идет к бару, будто только что не каталась по полу с молчаливым берсерком. — Кто за вискарем, детки? В зале — гробовая тишина. Все ошеломленно смотрят на нее, как на бешеного павлина, только что станцевавшего тверк на президентском приеме. У кого-то челюсть отвисла, кто-то нервно хихикает, кто-то — просто не дышит. А Джей остается на полу, глядя ей вслед. Не злой. Просто… ошарашенный. Николь по пути к бару наклоняется к Эли и шепчет с довольной ухмылкой: — Ну теперь точно уважаю. Он меня чуть не задушил. Красавчик. Эли стоит на месте, все еще под впечатлением от безумной схватки. Сердце колотится, как будто она сама только что вышла из драки. Воздух кажется слишком плотным, кожа зудит от напряжения. Она разворачивается, чтобы уйти — просто исчезнуть из этого ада, добраться до комнаты, спрятаться в темноте. Но тут — как по заказу ада — появляется Лора. Щеки румяные, губы блестят, походка важная, как у победительницы жизни. Вся из себя сияющая, с мерзко-сладкой, самодовольной улыбкой, будто только что не просто получила приглашение на трон рядом с Вороном, а уже примеряет на себя корону его новой фаворитки. — Ну что, невеста на побегушках, — ядовито тянет Лора, проходя мимо. — Пока ты нюни распускаешь, я снова заняла твое место. Тепло там, знаешь ли. В его постели. А ты все так же никто. Просто пустое место под его окном. Эли замирает. Пульс в висках гремит, как тревога в бомбоубежище. Что-то внутри не просто ломается — крошится с хрустом, будто стеклянная маска треснула по швам. Без слов. Без крика. Без попытки защититься. Только движение. Вдруг. Четко. Будто сама ярость в ней подняла голову и сказала: «Пора». Ее кулак врезается в лицо Лоры с такой точностью и силой, словно сам мир на мгновение стал справедливым. Это не просто удар — это приговор. Щелчок — как треск лопнувшей лжи. Визг — как финальная сцена дешевой трагикомедии. Лора отлетает, заваливаясь на бок, хватается за щеку, глаза полные ужаса и унижения — не от боли, а от того, что ее, блистающую, сбили с пьедестала. А Эли... Эли впервые за долгое время чувствует, как жар разливается по телу — как пламя по сухой траве. Это не злость. Не вина. Это нечто первобытное, древнее, как инстинкт самосохранения. Освобождение, которое пахнет потом и кровью. Пульс — не просто живой, а грохочущий, как марш. Грудь — не просто дышит, а расправляется, будто в ней наконец появилась сила кричать. Она жива. Настоящая. И сильнее, чем когда-либо осмеливалась представить. — Тебе не поздоровится, сука! — визжит Лора, пятясь, с перекошенным от ужаса лицом. Ее голос дрожит, но не от гнева — от унижения. Она едва не спотыкается, разворачиваясь и бросаясь прочь, будто сама смерть шагнула к ней в лице Эли. Волосы развеваются за ней, как клоки побежденной гордости, а в каждом ее движении — паника, испуг, отчаянная попытка спасти остатки своей иллюзии власти. — БЛЯТЬ, ЭЛИ, ЭТО БЫЛО ПРЕКРАСНО! — орет Николь с таким восторгом, будто наблюдала финал боксерского чемпионата. — Солнце, ты сегодня просто светишься! Хочешь — найду тебе еще одну мразь для разминки? Эли стоит, тяжело дыша, с красным кулаком, в котором еще пульсирует эхо удара. На губах — привкус меди и чего-то дикого, неукротимого. Она больше не дрожит. Она не просит. Не ждет. Сейчас — она не жертва. Сейчас она — карающая длань собственного гнева. Сила. И пепел под ногами теперь принадлежит ей. Не им. Никогда больше — не им. Лора несется по коридору, громко всхлипывая, будто ее только что предал сам Господь. Она хватается за щеку, на которой быстро проступает след удара, и, не сбавляя скорости, врывается в кабинет Ворона, даже не постучав. — Вооорон! — почти рыдает она, вбегая. — Эта сучка меня ударила! При всех! Взяла и вмазала, как будто я какая-то шавка, а не твоя! Ты же сам сказал, я особенная, да?! Она — никто! Она не имеет права прикасаться ко мне! Ворон сидит в полутени, откинувшись в кресле, с сигаретой в пальцах. Его взгляд лениво скользит по ее лицу, как будто оценивает испорченный экспонат. Щека — вспухшая от удара, но его не интересует боль. Он замирает на ее глазах — полных слез, не страдания, а уязвленного эго. И в этом взгляде читается все: не жалость, не злость — отвращение. К фальши. К претензиям. К Лоре. — Мне тебе сопли подтереть? — тянет он с ленцой, будто размышляет, стоит ли включаться в спектакль. — Ты пришла жаловаться? Серьезно? Может, тебе еще аплодисменты, кукла? Или хочешь, чтоб я вынес тебе торт со свечкой и надписью «самая страдальческая из шлюх»? Он усмехается шире, опаснее. — Ты забыла, где находишься. Тут не про чувства. Тут про то, кто остался на плаву, когда начал тонуть. А ты — просто захлебнулась в собственном пафосе. Лора замирает, но потом делает шаг ближе, все еще надеясь сыграть роль обиженной фаворитки: — Ты ведь снова выбрал меня, да? Ты снова… мы с тобой… — она запинается, не зная, как продолжить. — Почему она все еще в комнате рядом с тобой? Это должно быть мое место. Я была особенной. Я была там, до нее! Пауза. Густая, как дым от костра на поле бойни. Сигарета тлеет между пальцев Ворона, будто сама ждет, когда он взорвется. Пепел падает на пол с тем же звуком, с каким рушатся иллюзии — бесшумно, но необратимо. А взгляд его по-прежнему прикован к Лоре: ледяной, кривой, с тем отблеском безумия, что у людей, умеющих резать словами больнее, чем ножом. — Ты была скучной, Лора, — растягивает он с насмешкой, словно дегустирует ее имя на вкус. — Как дешевое вино в баре без вывески. Податливая. Без искры. Без вкуса. Я заскучал уже на третий день, но дал тебе неделю. Из вежливости. Или для эксперимента — вдруг заведешься. Но, увы… ты оказалась одноразовой. Как салфетка. Или презерватив. Он встает. Высокий. Медленный. Словно на арене. И в этой тишине — не просто грозность, а что-то клоунски-жуткое. Как будто в следующую секунду он начнет не говорить — а петь. Или смеяться, как психопат в цирке теней. Он делает шаг — и каждый его шаг звучит, как барабан перед казнью. Лора инстинктивно отступает, будто в ней включился первобытный инстинкт: назад, подальше, не дыши. — Ты хочешь переехать в ее комнату? — он усмехается, уголки губ поднимаются, но в глазах лед. — Ты путаешь мокрое между ног с правом на территорию. Он делает шаг ближе, голос понижается, становится почти интимным — и оттого еще страшнее: — Ты была удобной дыркой. Не делай из этого статус. Пауза — долгая, напряженная, и в ней слышно, как пепел сыплется на пол. Лора замолкает. Она вжимается в дверной косяк, не решаясь ни сказать, ни сделать ни шагу. И только глухо выдыхает: — Прости… — Исчезни отсюда, — бросает Ворон. — Пока я не передумал. Еще слово — и поселишься в подвале с крысами. Она выбегает из кабинета так же, как вбежала. Только теперь — без крика. Без претензий. С пустыми глазами и дрожащими пальцами, будто потеряла не только шанс, но и лицо. А Ворон остается в тени. С сигаретой. Усмешка дрожит в уголке губ, будто он только что провел солью по ране — своей или чужой, уже не важно. Внутри него рвется наружу не просто огонь — хаос, сгусток боли и желания, закрученный в спираль по имени Эли. Она — его триггер, его яд, его спасение и его гибель. Он знает это. И все равно втягивает дым, будто пытается затянуть внутрь себя не только никотин, но и этот пожар, чтобы не сгореть. Прошло не больше пяти минут, как в коридоре снова послышались шаги — на этот раз не истеричные, а уверенные, будто грохот каблуков бил по нервам самого пола. Николь вваливается в кабинет первой, распахнув дверь, как будто у себя дома. За ней — Джей. Ворон не поднимает головы сразу, только втягивает дым и медленно выпускает его через ноздри. Он уже знал, что они придут. Потому что хаос, как правило, всегда собирается в одной комнате. Николь садится в кресло, закидывает ногу на ногу, ее футболка порвана, волосы взъерошены, на скуле — тонкая полоса запекшейся крови. Выглядит она так, будто только что вернулась с вечеринки, где били морды вместо бокалов. Джей встает рядом — высокий, молчаливый, с черной фингальной печатью под глазом. Рубашка разорвана на груди, рукав почти оторван. Лицо каменное. Ворон медленно отрывается от своих мыслей. Говорит тихо, но с такой плотной яростью, что воздух будто густеет: — Вы, сука, заебали. У меня тут не цирк ебаных психопатов. Каждый день — кто-то орет, кто-то дерется, кто-то режет себе вены, кто-то блюет кровью. Это бордель, а не зона отчуждения. Николь закатывает глаза, откидывается на спинку кресла. — Ммм, как же я люблю, когда ты ругаешься, Ворон. Прямо чувствуется, что ты живой. Хоть кто-то тут испытывает эмоции. Ворон резко встает. Николь не дергается — только ухмыляется, как будто ждет аплодисментов. — Николь. — Что? — растягивает она, доставая сигарету. — Ты же сам говорил: не можешь справиться — дай пиздюлей. Вот мы и устроили групповую терапию. Он поворачивается к Джею: — А ты? Ты вообще собираешься когда-нибудь что-нибудь сказать? Джей молчит. Его губы сжаты в тонкую линию, взгляд — как у призрака войны. Только скулы ходят под кожей, будто он жует ярость, которую не может позволить себе выплюнуть. Ворон качает головой медленно, с тем выражением, как будто всерьез подумывает выкинуть их обоих в окно. Не с яростью — с усталостью, которая опаснее любой вспышки. В его взгляде — желание тишины, той самой, которая наступает после выстрела. — Заебали оба. В следующий раз запру вас в подвале и оставлю наедине. Посмотрим, кто кого сожрет. И тут — резкий писк, как выстрел в затылок тишине. Смс. Электронный зов из другого мира, где на каждую улыбку приходится лезвие под языком. Он достает телефон. Взгляд цепляется за экран — и мгновенно каменеет. Как будто слова на дисплее ударили по затылку. Пространство вокруг сжимается, будто комната сделала вдох и не может выдохнуть. Даже тени затаились. Он медленно усмехается, как будто услышал шутку, рассказанную над телом. Уголки губ поднимаются, но взгляд — хищный, ледяной, как у хохочущего безумца, только что придумавшего, как спалить мир дотла. — Вот теперь веселье начнется… — выдыхает он, как будто только что открыл коробку с крысами и уже слышит их писк. В голосе — не страх и не тревога. В голосе — тот самый холод, когда ты идешь на встречу с дьяволом, зная, что принес ему свечку и бензин. Поднимает глаза медленно, как будто тянет за собой все здание, каждый кирпич которого впитал слишком много боли. Во взгляде — спокойствие перед штормом, когда ты уже знаешь: за этой вежливой улыбкой кто-то принес бензин… и спички. — Менсон предлагает перемирие.