Глава 16

В кабинете повисла тишина, натянутая, как жила перед разрезом. Ворон стоял, опираясь о край стола, телефон все еще в руке. Его взгляд был прикован к экрану, но пальцы уже мертво сжимали металл, как будто тот мог ответить. Потом он поднял голову и, будто между делом, бросил: — Менсон предлагает перемирие. Николь замирает. Медленно, как будто внутри нее что-то с треском переломилось — старая кость, старая клятва, старая боль. Затем уголки ее губ медленно ползут вверх, расползаясь в нечто, что трудно назвать улыбкой. Это не радость. Это то, что остается, когда ты годами копишь ярость, боль, бессилие — и вдруг кто-то сам подает тебе повод выплеснуть все это. Улыбка безумца, которому наконец разрешили снова выйти на охоту. — Отлично. Мы с Борисом собираемся. Ворон даже не дернулся. Только прищурился — медленно, хищно, как зверь, уловивший в темноте шаг чужака. В его взгляде вспыхнул тот самый огонек — не испуг, не тревога, а предупреждение. Мол, еще шаг — и я порву тебе глотку без единого звука. — Ты никуда не едешь. Это не цирк. Николь театрально поднимает руки к небу, будто взывает к древним богам хаоса и трагедии, как жрица, готовая принести в жертву здравый смысл ради грандиозного шоу: — Это не обсуждается! Я еду и точка. Скучала по своему ментозавру. Давно ему в глаза не харкала. — Нет. Ни ты, ни твой ебаный козел, — голос Ворона хлещет, как плеть, резкий, как выстрел в упор, без предупреждения и без шансов на оправдание. Николь встает. Медленно. С грацией пантеры, только что решившей, что пора охотиться. На губах — ухмылка, в глазах — тот самый блеск, от которого у нормальных людей начинается тревожный зуд в позвоночнике: — А ты думаешь, я Бориса для чего выгуливаю? Он реагирует на ложь. И на хуевый парфюм. А у Менсона — и то, и другое. Она направляется к выходу, походка — как у королевы, решившей, что трон недостаточно золоченый, и пора устроить реконструкцию. Закрывает за собой дверь, не оглядываясь. Пауза. Тишина сгущается, как гроза, нависающая над полем, где уже лежат первые жертвы. Джей поворачивается к Ворону с тем же каменным выражением, будто все происходящее — лишь фоновый шум, не достойный реакции. Только бровь лениво, почти саркастично, ползет вверх — как приговор: — Может, свяжем ее?

***

Кабинет Ворона пахнет кожей, сигаретным дымом и чем-то, что не поддается описанию — смесь железа, старой злости и свежей угрозы. На столе — папка с делами Менсона, пистолет, телефон, полупустой стакан с остатками виски. Он не торопится. Он никогда не торопится. Его движения — медленные, точные, как у маньяка перед выходом на дело. Черная рубашка, ремень с металлической пряжкой, кольцо на среднем пальце. Волосы — взъерошены. Взгляд — затянут дымкой. Он будто репетирует не встречу, а спектакль, где на кону — кровь. Ворон берет в руки зажигалку, щелкает пару раз — без огня, просто по инерции, как будто от этого зависит баланс в мире. Усмехается. Не себе — той бездне внутри, что улыбается в ответ. Ворон в своем элементе. Он не собирается — он заряжается, как пуля в патроннике. Он выходит из комнаты и идет к ней. Эли — на подоконнике, в комнате, залитой болезненно мягким светом. Она не плачет. Просто курит. Медленно. Как будто через дым можно вытянуть из себя все, что уже невозможно сказать словами. Рука перебинтована. Пальцы дрожат. Ворон входит без стука. Как шторм, крадущийся по стеклу перед ударом. Молча. Стоит в дверях, в тени, как живое напоминание о том, что боль может носить имя. Смотрит на нее. Секунду. Две. Целую вечность, в которой рушатся внутренние стены и поднимается то, что прятали годами. — Опять играешь в художницу боли? — тянет он, голос — лениво-ядовитый, с той особенной интонацией, которая ласкает ухо, но режет по живому, как тонкая проволока. Эли даже не шевелится. Лишь выпускает дым, будто он — ее единственный ответ. — Отпусти меня, Ворон. У тебя есть Лора. А у меня — даже гордость, видимо, закончилась, — бросает Эли, с тем ледяным спокойствием, за которым прячется отчаяние. — Так что, если хочешь помочь — не держи меня на привязи. Тишина висит между ними, как обрыв на грани. Он делает шаг. Потом второй. Подходит ближе, но не касается. Просто смотрит. Так, как умеет только он — взглядом, от которого внутри все сжимается, как от оголенного провода. — Думаешь, ты — единственная, кто тонет? — говорит он тихо, почти насмешливо, но в голосе — щепотка боли, спрятанной в сарказме. Она поднимает взгляд. В глазах — не слезы, не злость, не мольба. Там — черная дыра, из которой давно выветрилось все человеческое. Пустота, в которой можно утонуть, сломаться, исчезнуть навсегда. И все равно — хочется смотреть, как на бездну, что манит за собой, обещая тишину. Он смотрит еще секунду, взгляд становится тяжелым, как цепи. Потом разворачивается к выходу, шаги глухо отдаются по полу. На полпути замирает, будто сражается с чем-то внутри. Не оборачиваясь, но с такой густотой в голосе, что ей кажется — он касается ее словами: — Не режь себя. Я слишком люблю видеть, как ты горишь изнутри. Живой. И уходит. Как всегда. Как будто ничего не случилось. Как будто это была просто еще одна остановка на его пути в ад.

***

Менсон сидит в тени, за длинным столом, как паук в центре своей гнилой паутины. Его шавки — по бокам, настороженные, в костюмах, будто они не охрана, а плохо отрепетированная иллюзия власти. В воздухе висит запах дорогих сигар, сладковатой фальши и страха, притаившегося в углах, как старая болезнь, которую все делают вид, что не замечают. Входит Ворон — медленно, как тень, выныривающая из самого ада. Его шаги не звучат — они давят. Взгляд — тяжелый, как пуля в упор. Он не идет — он приближается, как надвигающееся возмездие, от которого невозможно отвести глаза. И в этом молчании — уже угроза, уже приговор. За ним — королева пиздеца. Николь. В леопардовой шубе, которая развевается, как знамя безумия. Сигарета в зубах, походка — как у богини хаоса на подиуме перед судом. За ней — Борис, в розовом ошейнике с бантом, гордый, как генерал на параде, будто знал: сегодня он снова станет легендой. — Ты серьезно?.. — цедит Менсон, морщась так, будто ему плюнули в бокал и заодно в прошлое. Его взгляд скользит по Николь и Борису, как по галлюцинации, в которую он не подписывался, но теперь вынужден жить с этим зрелищем. Николь, не торопясь, подходит ближе и с царственной небрежностью плюхается на ближайший стул — прямо напротив Менсона, будто пришла на интервью, где будет ставить оценки. Пачка сигарет летит на стол с таким звуком, будто это вызов на дуэль, запечатанный табаком и яростью. — А ты, ментозавр, как был душным, так и остался, — шипит она с такой ласковой яростью, что воздух между ними становится липким от напряжения. — Че, без меня скучно в коррупции? Или все еще мечтаешь, чтобы я пришла и выломала тебе хребет словами? Борис подходит к креслу Менсона, важно ступая, как будто каждый шаг — заявление о превосходстве. Он замирает напротив, смотрит в глаза, словно решает: достоин ли этот человек его презрения. Затем с достоинством блеет — и, не отводя взгляда, ссыт на ботинок Менсона. Медленно. Уверенно. Как подпись под манифестом анархии. Тишина падает на комнату, как крышка гроба. Никто не дышит. Даже дым от сигарет замирает в воздухе, будто боится потревожить момент. Все взгляды прикованы к ботинку Менсона, где теперь вместо авторитета — теплая, парящая лужа унижения. — Вот видишь, — протягивает Николь, затягиваясь сигаретой и выпуская дым в сторону Менсона, — Даже Борис считает тебя душнилой. И он, между прочим, разбирается в людях. И в ботинках. Один из шавок срывается: срывает с предохранителя пистолет и резко целится в Бориса, будто в нем — весь корень мирового зла. — Я ЭТО ЖИВОТНОЕ СЕЙЧАС ПРИСТРЕЛЮ!!! — орет он, брызжа слюной и яростью, с такой решимостью, будто спасает честь всего проклятого стола. Мир будто замирает в страхе — воздух становится вязким, как перед бурей. Николь медленно поднимает голову, словно под ней целая империя держит дыхание. Ее взгляд — ледяной, точный, как прицел, и в нем пульсирует ярость, готовая сорваться с цепи. — Что. Ты. Сказал? — голос Николь звучит тихо, почти ласково, но за этой тишиной прячется что-то древнее, хищное, как шепот смерти. В комнате будто на мгновение падает температура. Все мужские яйца в радиусе пяти метров дружно инстинктивно втягиваются, как будто ощутили тень ножа над собой. Она срывает шубу так, будто сбрасывает последние ограничения цивилизации. Под ней — сбруя, плотно облегающая тело, нож, сверкающий как предвестник мести, и бешенство богини войны, обнаженное во всей своей первобытной славе. Каждый ее мускул напряжен, как струна перед последним аккордом, и в этом взгляде — обещание крови. Подходит к шавке медленно, как хищник, смакуя каждый шаг. В каждом ее движении — угроза, в каждом вдохе — предвкушение насилия. Она нависает над ним, наклоняется чуть ближе, и шипит: — Еще раз дернешься в сторону моего козла — и я вырежу из тебя печень, запихну ее в твой череп и заставлю Бориса пообедать на твоих остатках. Пальцы шавки дрожат — и пистолет выскальзывает, падая с лязгом, будто сам отказался участвовать в этом безумии. Борис делает «бле-е-е» — с таким надменным акцентом, что звучит это как: «Вот и вся твоя мужественность, чучело». Менсон усмехается, откидываясь назад и глядя на Николь с той мерзкой самодовольной ухмылкой, которую так и хочется стереть прикладом: — Пусть козел живет. Видимо, я переоценил твое терпение, Николь. Николь не моргает. Только губы дергаются в насмешливой улыбке: — А я недооценила, насколько вы все еще тупы, Конрад. Конрад, прищуривается, наклоняется вперед и с кривой ухмылкой, в которой больше яда, чем остроумия, произносит, смакуя каждое слово: — А теперь, Николь, будь хорошей девочкой. Стань на колени. И вылижи это своим красивым язычком. Николь подходит в упор, как каток к хрустальной витрине — медленно, неумолимо, с презрением в каждом шаге. Она замирает в опасной близости, чуть наклоняет голову, будто рассматривает жалкий экспонат: — Ага. Щас. Только после того, как ты отлижешь мою киску. И не просто так, а чтобы я, блять, кончила минимум три раза. Без рук. С покаянием. — ХВАТИТ!!! — Ворон не выдерживает, взрывается, словно в его черепе что-то треснуло — слишком резко, слишком громко. Его голос рассекает воздух, как пуля — хлестко, жестко, со злостью, за которой прячется гораздо больше, чем раздражение. Его голос — как выстрел в храм тишины. Резкий, чистый, с таким эхом, что даже стены на миг затаивают дыхание. Все замирают: кто с открытым ртом, кто с застывшей злостью, а кто просто с ощущением, что в комнате только что спустили курок чего-то гораздо большего, чем пистолет. — Мы пришли ДЕЛА решать, — Ворон произносит это сквозь зубы, голос дрожит от еле сдерживаемой ярости. — А не слушать, как ты ебешь Конрада словами. Николь усмехается, проводит языком по зубам, будто смакуя ответ, и наклоняет голову чуть набок: — У тебя аж венка на лбу вздулась, милый. Что это? Ревность? Или ты просто не выдержал конкуренции в битве за самое эффектное унижение дня? — Джей. Выведи ее. И козла тоже, - произносит Ворон устало, но с такой тяжестью в голосе, будто с каждым словом сдирает с себя остатки терпения. Джей морщится, будто его отправили на поле боя без оружия, и выдавливает из себя: — Кого первым? Ворон отвечает тихо, но в голосе у него уже звенит сталь — как последний гвоздь в крышку гроба разума: — Уже неважно. — Только тронь — расскажу всем, что ты плакал на "Короле Льве", — бросает Николь через плечо с такой ехидцей, что воздух сам превращается в сплетню. — Ты невыносима, — выдыхает Джей, качая головой, будто даже воздух рядом с ней пропитан абсурдом, стебом и каким-то дьявольским феромоном беспредела. — А ты — недотрахан, — хмыкает Николь, отворачиваясь, будто ее это даже больше не забавляет, а просто утомляет своей очевидностью. — Пошли, Борис. Мы слишком прекрасны для этой гнилой комнаты. Пусть они дальше варятся в своей тухлой драме без нас. Они уходят, как звездный вихрь разъяренной сатиры: шуба развевается, будто знаменует конец абсурдного бала. Борис блеет торжественно, как будто проклял весь род Менсона до седьмого колена. Конрад остается в ступоре — рот приоткрыт, мозг перегружен. А Ворон… Ворон стоит, будто внутри него что-то обрушилось. Не просто усталость — это конец ресурса. Как будто еще секунда — и он сам сгорит, как сигарета, что дотлевает в пустоте. Менсон, наблюдая, как Николь с царственной поступью уводит Бориса прочь, фыркает с отвращением и медленно откидывается в кресле, словно не может поверить в абсурд происходящего. Его голос — ленивый, растянутый, как ядовитая капля с ножа, но в нем сквозит старая, застоявшаяся злоба: — Ты, Блейк, как обычно, устроил балаган. Женщина с козлом? Ты серьезно собираешься с такими союзниками держать империю? Они же цирк. Шоу уродов. — Зато у меня есть те, кто идет за мной, — отзывается Ворон, почти лениво, втягивая дым. — А у тебя — только шавки, которые дрожат при первом блеянии. Менсон щурится, как будто вглядывается в призрак прошлого. Он наклоняется вперед, и пальцы начинают барабанить по столу — медленно, нарастающе, словно отмеряя удары сердца перед казнью. В этом ритме — не просто раздражение, а скрытая угроза, грязная, как подкуп, и липкая, как кровь на деньгах: — Похоже, ты забыл, Блейк, кто дал тебе старт. Кто прикрыл, когда ты был никем. Когда у тебя был только нож, психоз и пара мокрых дел. — Не забыл, — усмехается Ворон, глядя сквозь дым, будто сквозь призрачную пленку старого кошмара. — И, знаешь, благодарен за это каждый ебаный день. Потому что если бы не ты, я бы так и остался в тени. А теперь я — тень, от которой бегут. Пауза. Ворон смотрит на него в упор, уголки губ изогнуты в полуулыбке — как у человека, которому плевать на последствия, но очень не плевать на эффект. В его взгляде — мрачный блеск, как у того, кто давно уже прошел точку невозврата и теперь играет с огнем просто потому, что ему нравится смотреть, как все горит. — Ты хочешь перемирия? — Ворон медленно поднимается со стула, подходя ближе. — Ладно. Будет тебе перемирие. Но не думай, что я поверил. Я вижу, когда человек лжет. Особенно — когда он говорит с улыбкой. — И ты лжешь, Блейк, — шипит Менсон, скаля зубы в ухмылке, которая больше похожа на оголенный череп, чем на жест доброй воли. — Мы оба врем, потому что хотим одного — дожить до утра и увидеть, кто из нас первым проснется в живых. Или не проснется вовсе. Следует долгая, вязкая пауза — тишина, от которой сводит зубы. Потом — щелчок зажигалки, шелест бумаги. Все звучит так, будто кто-то запускает процесс казни. Подписи ставятся быстро, без раздумий, как кляузы, от которых потом уже не отмыться. Жесты — холодные, точные, как у киллеров, которые прежде чем нажать на спуск, просто сверяются с контрактом. Они жмут друг другу руки. Крепко, почти болезненно — как будто пробуют на прочность кости, а не заключают сделку. Без эмоций, без уважения, без намека на мир. Это не рукопожатие — это ритуал хищников, готовых вцепиться друг другу в глотку при первом удобном случае. Это не перемирие — это затаенный вдох перед выстрелом. Не договор — а хрупкая маска, натянутая на скрежет ножей. Это не мир — это театр для хищников, где каждый поклон заканчивается кровью на кулисах. Это — прелюдия к войне.