Старый гробовщик

Старый гробовщик смотрит на влюблённых и записывает свои мысли в маленькую книжку, после чего отрывает листы с записями и разбрасывает везде и всюду.  Лист первый Знаешь, никогда б не подумал, что в компании таких интеллигентных людей, как небольшое аббатство, от которого я отрёкся в поисках нового дома, помимо прослушивания Моцарта по вечерам и чистки своих муляжных двустволок дорогим шомполом, может быть нечто иное. Всегда мне казалось, что обитатели трактира так или иначе отречены от любовных взаимоотношений между собой, однако заблуждался, за что корю себя до сих пор. Обычно, перед уроком географии, когда мы ещё стоим, ожидая смертного приговора (но, к сожалению, так ни разу и не дождавшись), мы с моей невероятно красивой и великолепной соседкой по парте Д. стоим порознь, ведь какое ей дело до старого гробовщика, изжившего самого себя из ума, когда есть те самые интеллигенты, что во время, свободное от культурных чаепитий, всё своё внимание отдают ей. И вот, воинственный и благородный Д., в поисках ласки от Д., всё тычит её и там и тут, что вызывает у меня какое-то странное чувство голода и апатии. Увидев сие праздненство, потрёпанный аббат И. сказал: «Если сделаешь ей больно, тебе сделает больно другой человек». От этих слов я обомлел и к горлу подступил далеко не ком, а целый валун.  Лист второй Право, выглядело это романтично, однако в горле у меня (да, верно, не только у меня) появилось чувство лёгкой тошноты, постепенно переходящее в жуткий дрилл, отчего на пару секунд, пока я глядел на это праздненство, я стал похож на наркомана. Хотя вечерами становлюсь не просто похожим на него, а  становлюсь лексическим значением этого слова в каком-нибудь старом толковом словаре. Стою я у входа в свои чудные покои, иногда зовущиеся кабинетом химии, а милостивой сударыни, под чей голос я так сладко засыпаю, всё нет и нет. И вижу, высокий маджахед А., чьё имя уже упоминалось выше, стоит в позе такой геометрической фигуры, которая Пифагору даже во страшных снах не снилась, пред чудесной и как всегда неотразимой Д.. И то ли Д. уловила взглядом пыль на его плече, то ли порчу хотела навести, положила она руку на его плечо, а он в свою очередь небрежно подвинул её руку к своей шее. Постояв так секунд 5, Д. всё же осознала паршивость своего положения и убрала руку, отчего маджахед заметно поник.  Лист третий В тот же день, в который и произошли эти два события, я мирно прогуливался вдоль своего дома, идя навстречу двум известным футболистам, Сергею Бледному и Наркомарадоне. От моих одиноких похождений по улицам и мыслям о том, что буквально через 15 минут мой взгляд на мир будет немного иным, а точнее совсем странным и несуразным, как слова тех самых халдеев о том, что некроманты-это вестники Господни, меня отвлёк яркий и едкий жёлтый свет, в сторону которого я бросил мимолётный взгляд, учуяв аромат дешёвой сивухи. По другую сторону дороги шли тот самый маджахед А. и барышня Д., обсуждая что-то, видимо, восьмую симфонию Чайковского. Завидев это, я подумал, что сейчас побегу к футболистам, пока не заметил вдалеке от них остальных интеллигентов, видимо, отпустивших двух голубков в свободный полёт по небосводу жизни.  Лист четвёртый Понедельник выдался довольно тоскливым и серым, отчего настроение моё можно было сравнить с настроением того самого Федота, когда в очередной раз какой-то гад тёмными силами перебросил своё проклятье на него. Однако же, одно небольшое событие скрасило пасмурный день. Выйдя из вестибюля и оказавшись в гардеробной, предо мной предстали две до жути знакомые фигуры, чьи имена я нередко забываю в порыве угара от самых разных веществ. Властный и гордый Д. и простоватый халдей К. мирно переодевали свои одежды, как в гардеробную ворвалась П.. Она попросила халдея проводить её до лекаря, а оттуда она уже пойдёт до своих покоев, однако простоватый К. ответил отказом, аргументировав это тем, что его ждут дела в кабаке, такие как очередные вопросы местным вурдалакам о том, веселятся они, иль просто перепили, отчего получит ещё одну пулю в своё плечо.  Лист пятый Друг мой, правды я от Вас не утаю, устал я смотреть за этой чёртовой интеллигенцией с их словами по поводу того, что чёрная магия-это хорошо, и что прощаться на пристани во время отплыва очередного парома в далёкие земли вообще в сути своей событие довольно бесполезное. Им ведь в голову даже не приходили идеи о том, что один шатёр можно использовать несколько раз, но извините, мы же богатые, мы дорого одеваемся, дорого загораем мы! У нас дорогие золотые цепи, шуба дорогая, губы, чёрт побери, дорогие, мы богатые! И поэтому можем распускать шатёр на опушке местного леса после очередного приёма гостей и оставлять его там. Право, иногда всё же намного познавательнее наблюдать за обычным сельским людом, что в своём безрассудстве нашли самих себя. Так и произошло, когда я зашёл в очередное ночное заведение, порог которого давно истоптали мои ноги. Сидя за столом и потягивая портвейн, который мне принесли уже зная, что я никогда не беру что-то иное, я играл в карты со старым знакомым, сущность которого до сих пор остаётся для меня загадкой. Когда он побил моего валета козырной дамой, я вмиг обернулся, учуяв привратный запах, будто в затхлых казематах. На небольшой скамье поодаль от барной стойки сидели совсем молодые девушка и молодой человек. Парень что-то с энтузиазмом ей рассказывал, а она всё сидела, гадая на картах. Казалось бы, какое ей дело до простого халдея, который в очередной раз заливает ей о том, как однажды зарубил двух медведей в одиночку и теперь у него дома на стене висит голова одного из них, но когда он ласково положил голову на её плечо… Честно, друг мой, таких чувств я ещё никогда не испытывал. В животе портвейн начал устраивать дебош, а чуть ниже грудной клетки ощущение такое, что меня заживо сжигают на смертном одре, оставляя на спине клеймо сатанинского культа, божеству которого я был принесён в жертву.  Лист шестой Возвращаясь к больной теме тех, кто пометил страх безрассудством и взял своё прямо здесь и сейчас, не могу не задеть лирику. Конечно, интеллигенты ведь всегда будут жить, словно звери в лесу, ведь у этих людей в течение многих лет держали ум во власти простых предрассудков, которые не давали им жить, как живу, например, я. Ладно, не будем об их искажённом понимании старых заброшенных кораблей. Не обращая внимание на то, что у потрёпанного аббата И. уже есть своя ненаглядная, он всё равно продолжает охоту на ничего не подозревающих женщин, прогуливаясь тёмными одесскими вечерами по променадам, иногда заходя в местный лес посмотреть на буреломы с оврагами, в которых иногда так романтично проводить свои тоскливые выходные. И в очередной раз зайдя на старые железнодорожные пути, поросшие травой и плющом и заставленные лавками и мусорками, он встретил всю интеллигенцию, все, слева направо. Корчась от лютого майского мороза, он одолжил у П. её изящную шаль из шерсти тех, кто однажды выразил своё недовольство в сторону аббата. Право, выглядел И. довольно никчёмно, однако сама ситуация выражала заботу П., правда почему-то безымянные пальцы на моих руках начали неметь, будто они сейчас и вовсе отомрут.  Лист седьмой  Облик халдея всегда казался мне знакомым и в то же время неясным. Будто те вещества, которые проникают в мои лёгкие каждый вечер, стараются искоренить старые воспоминания об интеллигентной компании, члены которой считают полным вздором и беспределом то, что человек пьёт портвейн прямо из горла медной бутылки, которая стояла в погребе дряхлого трактирщика со времён Югославской войны. Снова встретив статных и широкоплечих мужчин и чудесных и неотразимых дам, я почувствовал в правом виске странные колебания, похожие не то на мигрень, не то на обычное похмелье. Встретились мы, кстати, в местном колизее, что стоит здесь ещё со времён, когда я работал шутом в трактире, в дверях которого по сей день частенько замечаю до синевы пьяного маджахеда А., которого ссаными тряпками гонит хозяин. Право, в колизей я прихожу лишь за целью выпить, слушая шелест весенней листвы, и нередко замечаю интеллигентов, которые с неподдельным интересом наблюдают за выступлениями, зная всё от Гоголя до Гегеля, и от Баха до Фейербаха. Бредом звучит тот факт, что актёры даже не играют, а просто распивают дешёвое белое вино прям на сцене. Да и не актёры это вовсе. Но не в этом суть. П., судя по всему не совладав с тяжестью тех мыслей, что каждую секунду бьют мощным громом в её голове, решила отдохнуть от всего этого сумбура, положив голову на колени халдея. И тут я вспомнил загадочную сущность К., что так долго томилась в закромах моей головы: это ведь тот самый халдей, которому я, выйдя вечером прогуляться до пивного ларька, от скуки прострелил колени.  Лист восьмой В закромах моих дум давно таилась мысль, что интеллигентные люди на самом деле не те, кто устраивает дуэли на револьверах, устраивают большие пиры для своих придворных и в общем ведут себя довольно любезно, а те, кто в своей интеллигентности потеряло всю интеллигентность. Право, звучит иронично, однако маджахед, аббат, халдей и двое сударынь доказали это. Однажды, проходя мимо старого шатра, я услышал неприятный гогот, словно стая диких гусей, находящихся под действием морфина, решили свить гнездо в этом самом шатре. Однако, приоткрыв шторку и заглянув внутрь, я застал тайную вечерю тех самых интеллигентов, которые явно обсуждали шедевры Айвазовского. Прислушавшись, я понял, что это вовсе не так. А приоткрыв шторку из атласа, который обычно используют для театральных штор, моему взору предстала неоднозначная картина. На мощной спине аббата восседала хрупкая Д., чей лик для меня печально знаком ещё со времён тех самых дуэлей на променадах, которые и вовсе не были променадами, а обычными железнодорожными путями, которые когда-то забросили, и о которых забыли, прямо как обо мне. Сие действо напомнило мне старые фильмы о первой мировой, где воинственные казаки восседали на своих конях, держа в руках обрез. Однако, вместо обреза в руках Д. была бутылка дешёвого спирта, разбавленного солью и водой.  Лист девятый Право, иногда трудно не замечать мелочей, которые так и норовят изрезать мой взгляд, который устремлён на нечто более прекрасное, чем эти превратные и несуразные мелочи. Уж в сотый раз оглядывая ветхий купол монастыря, к которому я приходил по воскресеньям, однако не за молитвой, а за магнитным приспособлением, на которое было прикреплено нечто такое, что красило каждое моё тоскливое воскресенье, я краем глаза узрел картину, от которой у меня до сих пор жуткая боль в висках, мизинце на левой ноге и правой почке. Около молитвенного дома стояли маджахед А. и чудесная сударыня Д.. Дама любовалась видами монастыря, который стоит здесь не первое столетие и который давно заброшен монахами, одним из которых когда-то являлся аббат И.. А её покорный валет А. тоже дивился красотами храма, не скрывая своей улыбки, судя по всему, вызванной именно видом монастыря. Однако, когда я опустил свой взгляд чуть ниже, мой нос начал сильно чесаться, ноги подкосились, а желудок и вовсе отказался работать, отчего из моего рта полилась густая и мерзкая масса, состоящая из завтрака, который содержал в себе пару яиц, кусок хлеба и две ложки мёда, и принятых веществ. Маджахед стоял сзади Д. и обнимал её за талию, показывая свою неимоверную и чистую любовь, настолько чистую, что даже выжженная земля, на которой я оставил содержимое своего желудка, выглядела чище.  Лист десятый  А есть ли счастье в этом мире? Право, друг мой, ответ на этот вопрос до сих пор не могут найти даже те, которые лет 20 назад рукоплескали на выступлениях одного моего знакомого генерала. Выступал он, кстати, с идеей о том, чтобы снести статую путешественника, стоящую в самом конце променада, на который я иногда захожу прогуляться. Однако интеллигенты считают, что мир насквозь пропитан идеей о высоком смысле добра, радости и счастья, ни разу не видев пещеру, в которой двое полумёртвых алкашей завели притон. Притон этот, кстати, неплохо подходит для времяпровождения с людьми, которые так далеки от всех мирских забот. И поэтому интеллигенты считают, что в мире властвует добро. Может, в их мире так и есть, ведь я никогда не замечал за ними чего-то скверного и непотребного. Мой старый друг, служивший в разведке ещё в лучшие времена, донёс мне о том, что интеллигенты собираются провести процессию дарения подарков на Рождество Христово. Я заранее знал, где они будут проводить праздненство, ведь вариантов немного: колизей да аббатство. Однако же аббатство закрыто для них навсегда после случая, когда маджахед А. в пьяном бреду вынес почти всю брущатку с площади у дворца. Я, кстати, был с ним, однако монахи давно меня знают, и знают что я пропью эту брущатку, а не пущу деньги с неё на благотворительность, поэтому я до сих пор иногда туда захаживаю, дабы вспомнить лучшие времена, когда ещё прямо за забором аббатства не стоял трактир. Придя к колизею, я сел на почти развалившуюся трибуну и начал наблюдать за выступлением. Суфлёр, видимо, был пьян, ведь в Пушкине нет слов о том, что Чацкий употреблял. Интеллигенты сидели у красивой мраморной балюстрады, на которой я однажды созвонился с бледным другом. Разговор наш длился почти 3 часа, на протяжении которых мой лик сливался с цветом белёсой балюстрады. И вот процессия началась, оторвав меня от просмотра пьесы. Пока я за этим наблюдал, нечто заставило меня опечалиться. Я долго не мог понять что, пока в моих глазах не начало мутнеть, а голова не начала ходить ходуном от жуткого тремора. А произошло это из-за того, что воинственный Д. подарил неотразимой Д. такую же неотразимую и красивую шаль, а она же в свою очередь протянула ему небольшой свёрток. Не знаю отчего, но мои ноги сами понесли меня в сторону этого свёртка и я не мог с ними совладать, ведь выглядел он, как свёрток, который мне подарил мой знакомый ямщик на прощанье, когда мы стояли на пароме и он томно хрипел мне о гробовщике, который живёт у старого погоста и кидается на прохожих и пугает их детей, даже не подозревая, что этот самый гробовщик стоит перед ним. Однако же меня остановило то, что Д. развернул эту тряпочку и в ней лежала хризантема, которую обычно используют молодые и неопытные чернокнижники.  Лист одиннадцатый  Недавно, когда я опять проснулся в совершенно неизвестном мне месте, которое выглядело, как старый и ветхий погост, поросший плющом и давно забытый людьми, что хоронили здесь своих близких, я решил поразмыслить о таком явлении, как снежные бури. Право, казалось бы, ничего такого в этом нет, однако всегда, когда я попадал под снегопад, вокруг меня кружили бесы, которые так и норовят забрать меня с собой в чертоги ада. Однако всегда, когда я осознавал, что эти бесы-всего лишь иллюзии пьяного бреда, становилось даже как-то тоскливо. Ведь с этими неясными ликами, кричащими что-то на латыни, уходило и ощущение, что я кому-то нужен. И вот, осматривая старый костёл, покосившиеся и почерневшие кресты которого напоминали мне о временах, когда мы с моим знакомым перекупщиком антиквариата охотились на оленей, я увидел широкоплечих мужчин и грациозных дам. Они подошли почти вплотную ко мне, однако я не мог пошевелить ни единой частью своего тела, не то от похмелья, не то от огромной надгробной плиты, под которой я проснулся. Мне пришлось слушать их разговор. Мне, добропорядочному и не совсем законопослушному гражданину пришлось подслушивать чужие разговоры, вах вах вах. Однако ничего я не мог с собой поделать.