Волк в овечьей шкуре

Махидевран сидела в своих покоях, не в силах понять, что происходит с дочерью. Та вела себя странно в присутствии отца — слишком расчётливо. Сама Махидевран всегда говорила: повелитель прежде всего отец. И больно было видеть, что он не уделяет Разие внимания. Но теперь девушка словно повзрослела — возможно, наконец осознала слова матери. — Валиде, — Разие вошла. — Разие, — женщина поднялась с тахты. — Доченька, послушай. Девушка уже догадывалась: разговор пойдёт либо о Сулеймане, либо о Мустафе. За год она успела привязаться к Махидевран. Тёплые чувства к женщине действительно проснулись — чего ещё ждать от сироты, не знавшей семейного тепла? Но жизнь научила: полагайся только на себя. — Повелитель хочет, чтобы ты осталась во дворце, пока мы с Мустафой будем в Манисе. Разие поджала губы. Перспектива оставаться без брата не радовала. В Манисе появится Елена — именно она станет первой трещиной между Мустафой и отцом. Сулейман даже заподозрит сына в покушении на Мехмеда. — Желание повелителя — закон, матушка. Мы не можем ему противостоять. Махидевран пристально посмотрела на дочь. Внешность та же, голос тот же. Но взгляд… изменился. Хорошо это или плохо — женщина не знала. — Ты потом вернёшься к нам. — Хорошо, матушка. Не переживайте, я уже взрослая.

***

Мустафа, Мехмед, Разие и Михримах пришли в конюшню. Солнечные лучи пробивались сквозь щели, освещая лоснящиеся спины лошадей. Ташлыджалы, верный соратник Мустафы, как всегда был рядом — и как всегда смотрел на Разие с больной тоской. Мехмед и Михримах спорили. Если шехзаде держался сдержанно, то луноликая госпожа кипела. Разие наблюдала с лёгкой снисходительностью. Они — настоящие дети дворца: живые, импульсивные. Она же — старая душа в юном теле. Скоро Мустафа уедет, она останется одна. Нужно вести себя как послушная дочь и делать вид, что все против неё. Самый опасный враг — тот, кого не подозревают. Если бы этот поэт ещё отлип… За год она получила от него десятки писем — красивых, от сердца, но Разие сжигала их все. Не стихами борются за власть. «Бедный Яхья, — подумала она. — Ты ищешь в моих глазах любовь, а найдёшь сталь» Её мысли вернулись к Шахину Гирею. Крымский ханзаде был тем огнём, который мог либо согреть путь к власти, либо сжечь врагов дотла. — Разие, о чём задумалась? — Мустафа смотрел с беспокойством. Она мягко улыбнулась — безупречная маска. — О том, брат, что Маниса будет скучать по мне так же, как я по ней. Но воля повелителя — благословение. Я присмотрю за порядком здесь. Мустафа коснулся её плеча, не подозревая, что его «маленькая сестра» уже начала игру. Она была готова защитить его любой ценой — даже стать жестокой, как Хюррем. Когда они двинулись вдоль стойл, Разие ощутила уверенность. Оставшись в столице, она получала главное — близость к отцу и возможность следить за каждым шагом Хюррем. В Топкапы тишина убивает лучше крика. Разие решила стать этой тишиной. У конюшни их встречал Рустем-ага. — Ага, — Разие едва кивнула. Их взгляды встретились. Рустем на мгновение задержался — он почувствовал в юной султанше нечто родственное, хищное. Она смотрела на него как на инструмент, который когда-нибудь пригодится… или который нужно будет сломать. «Ты далеко пойдёшь, Рустем, — подумала она. — Но ты не мой уровень» Ей нужен был Шахин Гирей. Идеально подходит по возрасту, статусу, уму. Да и спать с ним она готова, в отличие от старых пашей. Но он из тех, кому любовь не нужна. Задача будет трудная. — Хотите покататься? — спросил Рустем. Мехмед и Мустафа согласились. Михримах отказалась. — Потом, — выдавила она улыбку и ушла с Фирузе. Разие насторожилась: слишком резко. Она решила проследить. Но к ней снова подошёл Ташлыджалы. — Госпожа, этот конь прибыл из дальних земель специально для вас. Его нрав столь же благороден, сколь… — Избавьте меня от метафор, Яхья-бей, — холодно прервала Разие, даже не повернув головы. — Оставьте поэзию для походов. Поэт замер. Его лицо исказилось от боли, но он лишь ниже склонил голову. Пальцы, сжимавшие поводья, побелели. Мустафа нахмурился, но промолчал. Разие больше не слушала и зашагала вслед за Михримах. Она замерла за старым дубом, прижавшись спиной к коре. Сердце колотилось. Из-за ствола открылась картина: Михримах и Мехмед Гирей стояли слишком близко. В глазах луноликой госпожи не было обычного льда — лишь страх и обожание. — Ты рискуешь всем, — донёсся шёпот Михримах. — Риск — цена за мгновение рядом с тобой, — ответил Мехмед, и в его голосе Разие уловила самолюбие, о котором только что думала. — Но помни: я не буду вечно ждать в тени. Моя кровь так же благородна. «О да, — усмехнулась про себя Разие. — Гордый, обидчивый, мнительный. Именно таким ты и описан в хрониках» Она отступила вглубь сада, стараясь придать лицу безмятежное выражение. Впереди показалась фигура Ташлыджалы — он всё ещё стоял у тренировочной площадки. — Яхья, — тихо окликнула Разие, поравнявшись. — Оставь стихи. Узнай всё о Мехмеде Гирее: с кем встречается, кто его слуги, какие вести из Крыма. Поэт удивлённо поднял глаза: — Госпожа? Зачем вам ханзаде? Она посмотрела прямо в глаза: — Чтобы защитить брата. Сделай это незаметно. Она ушла, оставив его в недоумении.

***

Семейный ужин в тот вечер был прощальным — завтра Мустафа и Махидевран уезжали в Манису. Зал тонул в тяжёлом золоте свечей. Пахло ягнёнком с черносливом, пряным пловом. Во главе стола — Сулейман. Рядом Хюррем в алом платье, напротив Махидевран. Разие сидела между Михримах и Мехмедом (шехзаде, не путать с Гиреем). Джихангир, как всегда, рядом с Мустафой. Разие заметила, что Михримах почти не ест, пальцы подрагивают на кубке. — Мустафа, сын мой, — голос Сулеймана разнёсся по залу. — Ты отправляешься в Манису. Будь милостив к слабым и беспощаден к предателям. — Моя жизнь принадлежит вам, повелитель, — склонил голову Мустафа. Махидевран бросила на Хюррем колючий взгляд: «Смотри, мой сын — наследник». Хюррем лишь слегка улыбнулась уголками губ. — Маниса — прекрасный край, — вкрадчиво произнесла Хюррем. — Даже крымские ханзаде восхищаются её красотой. Не так ли, Михримах? Михримах вздрогнула, чуть не пролив шербет. — Да, матушка… наверное. Разие решила сделать ход. — Кстати о гостях, — заговорила она спокойно. — Сегодня я видела в саду Мехмеда Гирея. Выглядел он очень воодушевлённым. Видимо, красота нашего дворца производит впечатление. Михримах замерла, глаза расширились от ужаса. В её взгляде на сестру была мольба и ненависть. — Ханзаде Мехмед — достойный юноша, — кивнул Сулейман, не заметив напряжения. — Разие, я рад, что ты снова замечаешь красоту вокруг. — Благодарю, повелитель. Я просто подумала… Мехмед Гирей молод и пылок. Говорят, крымские волки не прощают обид. Хюррем прищурилась. Она перевела взгляд с Разие на дочь — та опустила голову. — Ты стала очень проницательной, Разие, — медленно произнесла Хюррем. — Близость к смерти учит читать души, Хюррем-султан. Мустафа поднял кубок: — Давайте без политики в этот вечер. Разие, мы будем ждать тебя в Манисе. — Обязательно, брат. Когда ужин кончился и гости начали расходиться, Михримах схватила сестру за рукав в коридоре: — Что ты видела? — прошипела она. Разие мягко высвободила руку: — Только то, что ты позволила. Но будь осторожна: волки из Крыма кусают больно. А наш отец не любит тайных бесед за спиной. Спи спокойно, сестра. Пока что твой секрет при мне. Она ушла, оставив Михримах стоять в холодном мраморе.

***

Ночной воздух после душного ужина был спасением. Разие вышла на дальнюю террасу — вид на Босфор, серебристый под луной. — Мехмед — пешка, — рассуждала она про себя. — Влюблённый, предсказуемый. А вот его брат… — Его брат гораздо опаснее, не так ли? — раздался насмешливый голос из тени колонны. Разие резко обернулась. Из темноты вышел Шахин Гирей. Острые черты, хищный разрез глаз, холодная улыбка. Он не походил на брата — тот был мягче. Этот напоминал натянутую тетиву. — Ханзаде Шахин? — она быстро взяла себя в руки. — Что вы делаете здесь? Территория гарема закрыта для гостей. Он сделал шаг вперёд, остановившись непозволительно близко. Запах кожи и терпкого табака. — Я искал брата. Он часто теряется в лунном свете… или в чужих глазах. Но вместо него нашёл кое-что интереснее. Султаншу, которая за ужином говорила загадками, а сейчас смотрит так, будто знает все мои грехи. Девушка внутренне сжалась. — Вашему брату стоит быть осторожнее. А вам, Шахин-хазретлери, вернуться в покои, пока стража не приняла прогулку за нечто иное. Он тихо рассмеялся — сухо, неприятно. — Стража видит то, что я позволяю. А вы… Вы изменились, Разие-султан. Я не был с вами знаком лично до вчерашнего обморока. Но знаете, что меня насторожило? У падающей в обморок девушки дыхание не бывает таким ровным. И пульс на шее не бьётся так спокойно. Она похолодела. — В Бахчисарае о вас говорили как о «тихой тени». Но тень не умеет так жалить словами. Зачем вы упомянули гордость Гиреев за столом? Пытались напугать Хюррем? Или предупредить нас? Разие поняла: притворяться бесполезно. Она сделала шаг навстречу, понизив голос до шёпота: — Предупредить? Нет. Я констатировала факт. Мехмед погубит себя из-за женщины. А вы… вы можете погубить обоих из-за ненависти к этой империи. Улыбка исчезла. Взгляд стал ледяным. — Что вы знаете о моей ненависти? — Больше, чем вы думаете. Я знаю, что вы не хотите быть верным вассалом. Что вы смотрите на этот трон и видите пепел. Но прежде чем сжечь дворец, вам придётся пройти через меня. Он молчал несколько секунд, изучая её. В глазах промелькнуло нечто похожее на уважение — опасное, хищное. — Что ж, это язык, который я понимаю. Кажется, Мехмед нашёл в саду любовь, а я — нечто более редкое. Достойного врага… или союзника. — Время покажет. А теперь уходите. Мустафа уезжает на рассвете. Если он найдёт вас здесь, никакое родство с ханом не спасёт. Шахин приложил руку к сердцу — поклон стал чуть менее вызывающим: — До встречи, Разие-султан. Я буду внимательно следить за вашим выздоровлением. Боюсь, оно принесёт много беспокойства этому дворцу. Он растворился в тени. Девушка осталась одна, чувствуя, как дрожат руки. «Чёрт возьми. Мехмед — ключ к Михримах. Но Шахин — динамит под фундаментом империи. И теперь он знает, что я не та, за кого себя выдаю» Она посмотрела на луну. Завтра Мустафа и Махидевран уедут — она останется одна между интригами Хюррем и амбициями Гиреев. Но Шахин прав: она больше не тень. Этот раунд только начался.

***

Девушка вернулась в покои, где её ждали взволнованные Махидевран и Мустафа. — Разие, что ты вытворяла за столом? — спросила мать без улыбки. — То, что считала правильным, матушка. Мне не нравится Мехмед Гирей, и я высказала мнение. — Твои слова вызвали напряжение, сестра, — мягко заметил Мустафа. — Не переживай, брат. Я не перехожу границы. Всё только во благо государства. Она обняла их на прощание. «Прости, матушка, — подумала Разие. — Ты хочешь, чтобы я была послушной дочерью. Но я стану той, кто заставит этот мир содрогнуться»

***

Шахин Гирей шёл по тёмным аллеям сада. Походка обманчиво ленивая, но внутри кипело холодное любопытство. Он привык к османским принцессам. Либо капризные, как Михримах, либо бледные тени, как прежняя Разие. Но та, с которой он только что говорил… Она смотрела так, будто читала свиток с его сокровенными планами, ещё не написанный. «Откуда в девчонке, которая вчера не смела поднять глаз на отца, столько яда и знания?» Она заговорила с ним на языке интересов — единственном честном языке. И бросила вызов: «Прежде чем сжечь этот дворец, пройдёшь через меня». Он остановился у фонтана, глядя на своё отражение в тёмной воде. «Смелое заявление для султанши с шатким положением. Она ставит себя между мной и моей целью? Или предлагает сделку, условий которой я пока не вижу?» Его раздражало, что он не мог просчитать её следующий ход. В ней чувствовалось что-то мужское, стратегическое, почти полководческое. Будто в теле юной девушки проснулся древний завоеватель. «Мехмед думает, что играет с Михримах в любовь. Глупец. Настоящая игра только началась. И, кажется, Разие-султан — единственный человек в этом проклятом Стамбуле, с которым мне будет не скучно» Он вспомнил блеск её глаз — не страх, холодный расчёт. «Ты думаешь, что ты преграда? А может, ты — оружие, которого мне не хватало? Мы ещё посмотрим, чьи зубы острее» Шахин развернулся и направился к своим покоям. Крымский волк почуял запах опасной, невероятно притягательной добычи. И эта добыча только что сама объявила ему войну. И это было… Восхитительно.