Глава 1. Лёд под кожей

Храм был тишиной. Звенящей, мёртвой, как застывшая кровь на лезвии. Ледяные стены, будто вырезанные из стеклянного дыхания самого ада, преломляли лунный свет, создавая призрачные отражения. Там — чужая улыбка, тут — глаза, полные пустоты. В одной из комнат, похожей на склеп, сидела девушка. Её руки были скованы, но плечи прямы. Белоснежное хаори с вышивкой, некогда символ чести, теперь было запятнано кровью и грязью. Волосы спутались, губы обветрились, но взгляд — тот самый, ядовито-тихий, выжидающий — оставался прежним. Шинобу Кочо. — Шагаешь, как будто в храм к возлюбленной, — произнесла она, не оборачиваясь. Дверь отворилась бесшумно. Вошёл он — и в комнату будто вбежала зима. Доума. Словно всегда было так: он — в центре этого ледяного дворца, она — его пленница. Его трофей. Его загадка. Он присел на корточки напротив, склонив голову, как щенок. — Ты слышишь мои шаги, даже когда я не издаю ни звука… Ты такая… чуткая, Ши-но-бу. Он медленно выговорил её имя, разрывая его на слоги, будто смакуя вкус. — Это издержки выживания, — спокойно ответила она. — Чтобы различать зверя от демона. Он рассмеялся — звонко, почти по-детски. Но смех тот был пуст, как и его глаза. — Как ты думаешь… я больше зверь или демон? Она взглянула на него впервые за эти дни. Долго. Изучающе. — Ты — ребёнок. Ребёнок, обманутый собственной бессмертной плотью. В глазах Доумы что-то дрогнуло. Мелькнуло — и исчезло, как рябь на поверхности ледяной воды. — Все обычно зовут меня чудовищем… Но ты — интереснее. Ты не молишь о пощаде, не кричишь. Даже не оскорбляешь. — Он наклонился ближе, с интересом изучая её лицо. — Что же у тебя на уме? Шинобу отвела взгляд. — Зачем ты меня пощадил? Он замер. Ответ не прозвучал сразу — будто его сам вопрос смутил. — Я… захотел сохранить что-то. Нечто. Не знаю. Ты красивая, умная… не такая, как другие. Я не могу… съесть тебя. — Не можешь? — усмехнулась она с горькой насмешкой. — Или не хочешь? Он встал и подошёл ближе. Сел рядом. Их разделяли считанные сантиметры. В его глазах не было привычного блаженного безумия. Что-то в нём дрогнуло. Незаметно. Как лёд под кожей. — Я хочу понять, что это за чувство. Эта… дрожь в груди, когда ты молчишь. Когда ты не боишься. Шинобу, может, ты подскажешь мне? Она молчала. Впервые — не сдерживалась из расчёта, не маскировалась под хрупкую куклу. Впервые — смотрела на него не только с ненавистью. Может быть, он действительно не лгал. Но это ничего не меняло. — Хорошо, Доума, — тихо сказала она. — Я подскажу. Но тебе не понравится то, что ты узнаешь. Он улыбнулся. Слишком тепло, слишком по-человечески — на лице того, кто давно перестал быть человеком. И в этой улыбке было что-то пугающее.