Часть 1, в коей брат и сестра ведут себя слишком близко для приличия, но недостаточно близко для истины

Элоиза теперь носит кружева. Не потому что хочет, а потому что должна. Кружева — это язык, на котором говорит Лондон, и она, как дипломат в чужой стране, вынуждена его изучать. Она читает мисс Остин, но не ради морали, а ради нарративной иронии, ради того, как героини притворяются счастливыми, пока не находят своё место в системе. Элоиза не хочет места. Она хочет дыры в этой системе. Она дружит с Крессидой. Или, по крайней мере, они называют это дружбой. Но это, скорее, союз по взаимному выживанию в мире, где улыбка — это оружие, а тишина — приговор. Крессида понимает правила игры лучше, чем кто-либо другой. С ней безопасно: их связывает не доверие, а общий цинизм. А Бенедикт? Он занят. Управляет Обри-Холлом. Принимает отчёты, решает споры о границах полей, говорит с управляющими так, будто рождён для этого, будто его голос — это уже закон. В этом есть порядок. Логика. То, чего так не хватает здесь, в Лондоне, где всё построено на намёках. Но теперь они в Лондоне. Время нового сезона. Время дебюта Франчески в мире, где всё кружится в вальсе из шёлка, сплетен и чернил. Время, когда все чувства должны быть правильными, приличными, называемыми по именам. А у неё — чувство без имени. Они в саду. Солнце — тёплое, но не искреннее. Оно лжёт, как все здесь, растекаясь по газонам ложным золотом, которое не греет, а лишь слепит. День выстроен, как открытка: шелест шелков, шепот за веерами, скрип кресел-качалок на террасе. Даже птицы поют неестественно, будто репетируют для кого-то. Всё слишком идеально, чтобы быть правдой. Дамы сидят под зонтиками, словно редкие цветы в оранжерее — хрупкие, дорогие, защищённые от слишком яркого света реальности. Их платья — как лепестки: нежные, но без запаха. Элоиза только что попрощалась с Крессидой, которую зовёт мать — строгая фигура в сером, как будто сама мораль вышла из романа и требует дочь к ответу. Она остаётся одна. Не потому, что её бросили, как будто кто-то вообще когда-либо решался её взять, чтобы потом бросить. Она всегда одна, даже когда стоит в центре толпы, даже когда смеётся так громко, что дамы оборачиваются, а джентльмены делают вид, что не слышат. Одиночество — её естественное состояние. И всё же, даже в этом одиночестве, она не может сдержать улыбку, потому что слышит смех. Не просто смех, а смех — глубокий, теплый, искренний. Так смеются те, кто не привык сдерживаться. Так смеётся человек, который, кажется, один в мире знает, как устроен мир на самом деле. Так смеётся Бенедикт. И в этот момент Элоиза понимает, что, возможно, она не так уж и одинока. Ведь пока он смеется, мир не распадётся на условности и требования. Пока он здесь, она может выдохнуть. Он стоит у беседки и смотрит на Колина, который, как всегда, играет в героя: очаровывает дам, жестикулирует, рассказывает о своих «опасных приключениях» в Греции. Его смех — не злой. Он — сострадательный. Она знает: большая часть этих приключений — плод воображения, приправленного вином и юношеским тщеславием. Но Бенедикт смеётся. И в этом смехе — дом. Или иллюзия дома. Элоиза идёт к нему. Не потому что хочет. А потому что не может не идти. Её бант — нелепый, голубой, слишком пышный — болтается при каждом шаге, издеваясь над ней. Она чувствует его тяжесть, как физическое напоминание о роли, которую играет. — Что смешного? — спрашивает она нарочито легко, как будто это просто светская фраза, как будто она не чувствует, как замирает её сердце, стоит ему повернуться в её сторону. Он оборачивается. Улыбка ещё не сошла с его лица, но она меняется, становится мягче, тише, личнее. Его взгляд скользит по ней — не оценивающе, нет, он знает её слишком хорошо, чтобы оценивать. Он будто узнаёт заново. Видит бант. Видит, как она держит себя — чуть напряжённо, будто ждёт подвоха. Он ничего не говорит. Только слегка приподнимает бровь. Одно движение, и она чувствует, что он видит всё: что кружева её душат, что она ненавидит этот сезон, что она читает мисс Остин только потому, что он однажды сказал: «Ты бы понравилась Элизабет Беннет. Упрямая. Умная. Слишком честная для света». Это воспоминание жалит сильнее. Потому что тогда он видел в ней личность. А сейчас? Сейчас он видит сестру, которую нужно оберегать от мира, или мир, от которого нужно оберегать сестру? — Колин пытается произвести впечатление на дебютанток, — говорит он, голос тёплый, с лёгкой насмешкой, — рассказывает о своих «опасных приключениях» в Греции. Хотя, если бы они знали, что половина этих историй — всего лишь результат его неудачного падения в фонтан после пары бокалов вина… Он делает паузу. Смотрит на неё. Не отводит глаз. А в голове у неё крутится вопрос, который она не в силах произнести вслух: «Почему, когда он так смотрит на меня, мне начинает казаться, что мы вовсе не родные, а два незнакомца, попавшие в один и тот же сон, из которого никто не знает, как выбраться?» — А ты? — спрашивает он. — Почему одна? Разве мисс Каупер не скрашивает твоё одиночество? Она улыбается. Но внутри всё сжимается. Он сказал «одиночество». Не «ты одна». Он сказал — «твоё». Как будто знает, что это не случайность и не несчастье, а приговор. Он видит суть. И принимает её. — Крессида ушла, — отвечает Элоиза, будто это объяснение. Будто уход других — достаточная причина, чтобы остаться одной. Но она знает: она была бы одна и с Крессидой. Она одна — когда он рядом. Она одна — когда он смотрит на неё так, будто она — единственное, что имеет смысл в этом абсурдном саду, в этом сезоне, в этом мире, где любовь — только для тех, кто умеет притворяться. Она щурится, словно пытается разглядеть его сквозь солнечный свет, на фоне белых пергаментных облаков над садом. Но на самом деле она изучает его улыбку. Когда он смеётся, его глаза сужаются, словно за ними прячется что-то, что он не хочет, чтобы увидели. Тайну? Усталость? Или то же самое чувство без имени, что терзает её? — И не осуждай мой бант, — предупреждает она, читая в его взгляде то, чего он не говорит вслух. Прикасается к ленте пальцем — жест, будто бы невинный, но на самом деле полный той дерзости, которую она так искусно прячет. — В Париже подобное сейчас считается верхом моды. Она произносит это с нарочитой важностью, как будто Париж — не город, а священный архив запретных вкусов и неправильных чувств. Затем устало вздыхает. И смотрит на него. Не в глаза. Сначала — на его платок на шее. Потом — на плечи. Потом — наконец — в лицо. Почему она переводит тему? Потому что вопрос о том, чем он займётся, безопаснее, чем вопрос о том, кто она теперь. Если говорить о делах, можно притвориться, что жизнь идёт по плану. Что у них есть планы. — Чем ты займёшься в свободное время? — спрашивает она, и её голос звучит чуть тише обычного, а слова произносятся медленнее. — Теперь, когда Энтони вернулся и забрал власть над нашей семьёй… из твоих рук? Она не говорит: «Ты больше не нужен». Но это повисает между ними. Бенедикт хмыкает. Скрещивает руки на груди — защитная поза, но с ноткой вызова. Он знает, что она знает: он не хочет быть лишним. Но он не знает, что она боится: как бы он не стал слишком нужным. Нужным ей. Лично ей. — Ах, вот как? — его голос — тёплый, насмешливый. — Парижская мода теперь диктует твой гардероб? Его губы искривляются в полуулыбке — та, что появляется, когда он пытается не показать, что задет. Но взгляд скользит по её лицу, как будто ищет что-то: следы усталости, улыбку, которая не до конца искренняя. — Что до свободного времени… — он пожимает плечами, откидывает со лба непослушную прядь — движение, которое она знает с детства. Когда он нервничает. Когда хочет казаться расслабленным. — Энтони вернулся, — продолжает он, — и, честно говоря, я рад. Но это не значит, что я сижу сложа руки. Он делает паузу, взгляд уходит вдаль, будто он сам ещё не до конца понял, как назвать то, чем живёт теперь. — Мастерская… пустует. Я больше не художник. По крайней мере, не в глазах общества. Он усмехается чуть горько, чуть насмешливо. — Но кое-какие эскизы я всё же делаю. В блокноте. По вечерам. Это не карьера. Не призвание. Просто способ не забыть, кто я есть… когда вокруг столько шума, требований, масок. Он поворачивается к ней, и в глазах вспыхивает прежний огонь. — Да и Франческе, наверное, понадобится защита от особенно настойчивых поклонников. Кто, если не я, будет следить, чтобы её сердце не украли первые попавшиеся болваны? Он делает паузу. Затем добавляет, с притворной серьёзностью, но с блеском в глазах: — Если, конечно, ты не решишь взять эту роль на себя. У тебя явно есть талант отпугивать кавалеров. Элоиза внезапно обижается — не так, как обижаются дамы, надувая губы за чаем. Нет. Она обижается по-настоящему, как обижаются дети, которых назвали лишними, и как обижаются умные женщины, которых считают слишком резкими, чтобы быть любимыми. «Талант отпугивать». Он сводит её суть к функции. К полезному навыку. Как будто её ум, её честность, её нежелание играть — это просто инструмент для защиты сестры. А не часть её личности, за которую она платит одиночеством. Она отворачивает лицо, будто от вспышки света. И смотрит в сторону — на фонтан, где вода падает в бассейн с монотонной предсказуемостью. Как будто всё в этом мире повторяется, только не то, что нужно. — Без сомнения, — говорит она, и голос её лёгок, как пух, — если кому-то нужно отвадить кавалеров, меня всегда можно поставить в саду вместо чучела. Цель та же, только я умею разговаривать. Лёгкая улыбка касается её губ. Но не задерживается. А в конце — голос трескается. Не сильно. Только на полтона. Бенедикт тут же перестаёт насмехаться. Его брови сдвигаются не от гнева, а от изумления и боли, словно он не ожидал, что шутка заденет так сильно. Он делает шаг навстречу — не парадный, светский шаг, а другой, который делают только тогда, когда боятся потерять. Не решительно. Осторожно. Он слегка наклоняется, чтобы поймать её взгляд, словно знает: если она не посмотрит на него, то каждое его слово повиснет в воздухе, как пыль, и осядет в самых потаённых уголках памяти. — Элоиза… Имя — не просто слово. Это вздох, почти мольба. Голос его становится тише, почти виноватым, как будто он только что вспомнил, что она — не просто сестра, а человек, которому он может навредить. — Я не это имел в виду. Ты знаешь, что я шучу. Он колеблется. Затем осторожно касается её локтя. Не руки. Не плеча. Именно локтя. Ту часть тела, где никто не прикасается случайно. Где прикосновение — намерение. Тепло его пальцев проникает сквозь ткань. Это не просто касание. Это связь. — Ты выглядишь… — он запинается, — …совершенно не как чучело. Наоборот. Последние слова — странно серьёзные. Не для их обычных перепалок. Не для брата и сестры. Они звучат так, будто он хочет сказать что-то большее, но язык не поворачивается. Или поворачивается, но не должен. Элоиза искоса смотрит на него. Не сразу. Сначала — на его руку, всё ещё на её локте. Потом — на лицо. На эту виноватую складку между бровями. И она смягчается. Не потому, что он прав. А потому, что она не может на него злиться, как не может злиться на зеркало, на шрам, украшающий ладонь, на романтический сон, который повторяется каждую ночь, хотя она знает, что он не сбудется. Он — часть её. Даже когда он слишком близко. Особенно тогда. — Разумеется, Бенедикт, — говорит она, и в её голосе теперь скорее слышится игра, чем дрожь. — Какой трогательный комплимент: «Чучело наоборот». Она произносит это, как название поэмы, которую написал сумасшедший лорд в заточении. Слабо улыбается. Не до конца. Только уголками губ. — Употребляй его почаще, — добавляет она с ноткой задумчивого злорадства, — чтобы отвадить поклонниц от Колина. «Или от меня», — думает она. Но не говорит. Мысль пугает. И манит. Бенедикт расслабляется достаточно, чтобы плечи опустились, а дыхание стало ровнее. Он видит её улыбку и возвращается к себе. К своей маске: шут, брат, защитник… никто. — О, поверь, — говорит он, голос снова ленивый, — я приберегу этот комплимент для особых случаев. Делает паузу. Театральную. С пафосом, который он украл у Колина и слегка подправил, чтобы не выглядеть глупо. — Например, когда Колин в очередной раз начнёт рассказывать, как укротил дикого осла голыми руками. — Он, конечно, укротил, — кивает Элоиза. — Ослом оказался садовник мистера Уинтропа. Он смеётся. Она — почти. Его пальцы всё ещё слегка касаются её руки. Не сжимают. Не гладят. Просто лежат там. Теперь это не прикосновение, а привычка. Братская поддержка. Светская вежливость. — Но если серьёзно… Если кто-то действительно осмелится тебя обидеть — скажи. Я не позволю. И тогда она видит это. Не просто заботу. Не просто братскую добродетель. И в этот момент — всё становится неправильным. Потому что он говорит это не как брат. Он говорит это как тот, кто уже считает её своей. Как человек, который не будет просить разрешения. Который придёт. Который разрушит всё, если понадобится. В его глазах — что-то твёрдое. Почти тёмное. Как будто внутри него просыпается зверь, который знает: она — его. Не по крови. Не по имени. А по праву первого взгляда, первого прикосновения, первого раза, когда он не смог уснуть, потому что слышал, как она плачет за стеной. Это не защита. Это ревность, не имеющая права на имя. Это любовь, переодетая в долг. И в этот момент Элоиза почти хочет, чтобы кто-то её обидел. Просто чтобы увидеть, насколько далеко он зайдёт, чтобы её защитить. Это порочно. И сладко. Она смотрит на него. И ей хочется поделиться. Не сплетней. Не шуткой. А тем, что болит. Тому, кто не расскажет. Тому, кто уже знает половину, просто по её молчанию. — Ты, наверное, заметил, — начинает она медленно, голос чуть хрипловатый, — что я теперь дружу с Крессидой. А не с Пенелопой. Она делает паузу. Не потому, что забыла слова. А потому, что помнит выражение лица Пенелопы, когда та это сказала. Мягкое. Сожалеющее. Боль от потери подруги смешивается с облегчением от отсутствия необходимости лгать. — Мы с Пенелопой поссорились. Она сглатывает. Не просто сглатывает, а как будто пытается протолкнуть обратно в горло комок из нарушенных обещаний и утраченного доверия. — Я не хочу вдаваться в подробности. Это её секрет. А я… — она улыбается, но это не улыбка, это попытка не дрожать, — по глупости… и по старой памяти… всё ещё храню её секреты. Воздух между ними становится плотнее. — Но Пенелопа кое-что сказала обо мне. Она наклоняется к нему. Не для того, чтобы что-то прошептать. А потому, что здесь, в этом пространстве, легче дышится. Но она не смотрит ему в глаза. Она смотрит на его платок у шеи. На узел. На то, как он держится. Если она посмотрит ему в глаза, он увидит всю её неуверенность. А она не хочет, чтобы он видел слабость. — Сказала, что я только болтаю. Что сама ничего не предпринимаю, чтобы что-то изменить. Что я… — она снова сглатывает, — трусиха. И лицемерка. И замолкает. Но не оттого что закончила. А потому что впервые произнесла это вслух. Затем поднимает взгляд. Не сразу. Сначала — на его подбородок. Потом — на губы. Потом — наконец — в глаза. Ожидая, что он скажет: «Да, ты и правда такая». Или хуже — промолчит. — И я… — её голос уже не дрожит, — думаю, она права. Она поднимает руку. К банту. Показывает на него, как будто это — доказательство. — Поэтому теперь… я не лицемерка. Слова звучат глупо. Даже в её ушах. Но это её способ борьбы. Маленький бунт. Нелепый, но свой. Бенедикт замирает. Его пальцы, всё ещё на её руке, сжимаются достаточно, чтобы она почувствовала: он слышит. Он знает. Он не прощает — он защищает. В глазах — вспышка гнева. Но не на неё. Никогда на неё. — Пенелопа не имеет права… — резко начинает он. Но замолкает. Выдыхает. Глубоко. — Ты, — говорит он мягче, но с непоколебимой уверенностью, — самая смелая женщина из всех, кого я знаю. Он делает шаг ближе. — Ты никогда не боялась говорить то, что думаешь, даже если это шло против всех. Даже если это делало тебя одинокой. Разве это не действие? Разве это не бунт? Разве это не война, только без пушек? Он наклоняется ближе. Так близко, что она чувствует запах его мыла, тепло дыхания. Его голос падает. Становится только её достоянием. — А этот бант… — лёгкая усмешка. Но без насмешки. Скорее — с гордостью. — Если он тебе нравится — носи. Если нет — сорви и брось под ноги следующему, кто посмеет назвать тебя трусихой. Но делай это не потому, что кто-то тебя спровоцировал. А потому что ты — Элоиза Бриджертон. И тебе решать. И если Пенелопа действительно так сказала… Он смотрит прямо в неё. Не как брат. А как тот, кто знает, что она — больше, чем имя, больше, чем роль, больше, чем приличия. — То, возможно, она просто не знает тебя по-настоящему. Он не добавляет: «А я знаю». Но слова висят. Он знает её настоящую. Ту, что прячется за кружевами и бантами. Элоиза моргает. Не один раз. Три. Быстро, как будто пытается вытеснить слёзы обратно в глаза, туда, где они не мешают. Она слегка упирается лбом ему в плечо — не падает, не обнимает, а просто прижимается. Его сюртук — из тёмной шерсти, с запахом дождя и старых книг. И в этот момент она хочет исчезнуть в этом запахе. Не навсегда. Просто на один вдох. Здесь безопасно. Здесь можно быть собой. — Спасибо, — шепчет она. — И бант… Мне нравится. Делает паузу. Словно она сама удивлена. — Он неплох. Просто… нелеп. Она почти улыбается. — Но мне нравится эта нелепость. Как будто нелепость — это свобода. Как будто, если она будет достаточно абсурдной, она может жить не по правилам. Бенедикт мягко прижимает её к себе. Его пальцы осторожно касаются её ключиц, чуть ниже того самого нелепого банта. Не поправляют. Не снимают. Просто касаются. — Тогда он идеален, — говорит он, голос — тёплая усмешка, смешанная с нежностью. — Потому что ты — именно такая. Совершенная в своём несовершенстве. Он ненадолго замолкает. Даёт ей время, чтобы перестать дрожать. Затем добавляет уже тише, почти про себя, так, будто не уверен, хочет ли он, чтобы она услышала: — И если кто-то этого не видит… то это их потеря. Его рука ненавязчиво гладит её по спине. Не по-отечески. Не по-братски. А так, как гладят того, кого боятся потерять. В этом прикосновении нет снисходительности. Только понимание. И что-то ещё. То, что она не решается назвать. Страх? Желание? Или просто глубокая, пугающая близость? Элоиза отстраняется. Просто делает шаг назад. И тогда — ярко улыбается. Не глазами. Глаза всё ещё влажные, всё ещё там, в том моменте у плеча. — Хватит на сегодня драмы, — заявляет она. — Пойдём унизим Колина. Голос у неё уже лёгкий, почти звонкий. И нарочито зловеще хихикает, как будто ей снова двенадцать, и она не женщина, которая только что сказала правду и получила в ответ нечто столь же правдивое, но столь же опасное. Маска снова на месте. Но теперь она знает, что он видит сквозь неё. Бенедикт смеётся. Звонко. Беззаботно. Как в детстве, когда их шалости заканчивались падением с дерева, а не внутренними разломами. Когда «мы против всех» было игрой. А не образом жизни. И предлагает ей руку — не как брат. Как кавалер даме. С легким поклоном, с театральным жестом, но в глазах — озорной блеск заговорщика, тот самый, что был у них, когда они впервые украли вино из погреба и пили его в саду, и он сказал: «Если нас поймают — скажем, это был я». Тот самый взгляд, который говорил: «Мы снова вместе, как и всегда». Как будто никакого признания не было, как будто никакой боли не существует — есть только они вдвоём и старая игра, в которую они играют лучше всех на свете. — С радостью, — говорит он. — Думаю, нам стоит напомнить ему о том случае с ослом… особенно если он сейчас рассказывает эту историю леди Торнтон. Он делает паузу, понижая голос до шёпота: — Она обожает животных. Его губы чуть дрожат от сдерживаемого смеха. Потом наклоняется к ней, почти касаясь уха, и говорит так, будто делится тайной, которая важнее всех остальных: — А если он попытается сбежать — я придержу его, а ты снимешь бант и замахнёшься им, как сетью. Пусть знает, с кем связался. Они идут — не как брат и сестра, а как союзники в войне против всего, что требует от них быть нормальными. Не спеша. Плечом к плечу. Как будто так и должно быть. Как будто это — их естественное положение в пространстве. Двое. Закадычные союзники. Странная пара. Неразрывная. Их смех — слишком громкий, чтобы быть искренним. Их шаги — слишком синхронные, чтобы быть случайными. Они идут. А за ними — тень от двух фигур, сливающихся в одну на дорожке парка. Единое целое. Опасное. Прекрасное.