Часть 2, в коей брат и сестра решают украсть бутылку, но не знают, что уже украли сердца

Наступает бал у леди Дэнбери — событие, которое она, с присущей ей мрачной изобретательностью, назвала «Четыре сезона». Элоиза услышала это и чуть не рассмеялась, как будто можно одновременно быть в расцвете лета и под снегом декабря. «Почему четыре? — думает она, стоя у колонны с бокалом шампанского, который она не просила. — Если мы живём только в одном. В этом. В бесконечном мае светских обязанностей». Почему не «Три часа скуки и одна сломанная туфля»? Почему не «Социальный долг в формате вальса»? Вокруг неё — глупые разговоры молодых леди. О вышивках. О том, как очаровательно мистер Тэйлор уронил бокал. О том, что никогда нельзя носить бирюзовое после Пасхи. Она слушает. Улыбается в нужные моменты. Кивает. Но чувствует себя так, будто стоит на сцене, забыв текст. Ей здесь нет места. Не потому что она умнее. А потому что она не притворяется, что верит в эту сказку. А они — верят. Или делают вид. А это, по её мнению, ещё хуже. Их искренность в притворстве пугает больше, чем сама ложь. И тогда она видит Пенелопу. Но это не Пенелопа. Это женщина в темно-зелёном. Не просто зелёном. А в лесном, глубоком, угрюмом. Платье облегает её, как вторая кожа. Фасон — не для дебютанток. Цвет — не для невинных. Вырез — чуть глубже. Ткань — тяжёлая, шёлковая, с отливом. Волосы — собраны не в милый узел, а в небрежные локоны, будто она только что встала с постели после чего-то запретного. И, о, чудо, к ней слетаются джентльмены. Как будто она не та самая Пенелопа, которую годами не замечали. Теперь они вертятся вокруг неё. Один предлагает танец. Другой — вино. Третий — комплимент. Элоиза стоит и смотрит. — Вот оно, — бормочет она себе под нос, — человеческая душа оценивается по оттенку шёлка. Раньше Пенелопа была невидимкой. Теперь — загадка в зелёном. И вдруг все хотят её разгадать. Элоиза недоверчиво качает головой. Не в гневе. Не в зависти. А в философском ужасе перед силой кроя и цвета. — Вот так, другой цвет, и вдруг ты существуешь. Раньше они не видели её, даже когда она стояла в центре комнаты. Теперь — не могут оторвать глаз, даже когда она молчит. Видимость — это иллюзия. Достаточно изменить внешность, чтобы мир увидел то, чего раньше игнорировал. — Интересно, — шепчет Элоиза, — что будет, если я надену чёрное? Будут ли они думать, что я в трауре? Она не слышит, как он приближается. Но чувствует. Как чувствуют приближение грозы: по волосам, что встают дыбом на руках, и по странному зуду в затылке. Бенедикт стоит позади неё. Не слишком близко. Но достаточно, чтобы она знала: он здесь. Он наблюдал. Он наклоняется. Голос — игривый шёпот, как будто они снова дети, и мир — их тайна. — Ты выглядишь так, будто планируешь поджечь чей-то подол, — шепчет он. — Признавайся. Я помогу скрыть улики. Элоиза не вздрагивает. Но всё внутри замирает. Потому что это — он. Потому что это — их язык. Потому что он всегда знает, когда она готова сбежать. Его присутствие — единственное, что делает этот балаган выносимым. Она ловит себя на мысли, что его голос действует на неё успокаивающе. Это опасно. Это неправильно. Но в этом хаосе фальшивых улыбок его цинизм кажется ей единственной правдой. Затем Бенедикт хмыкает, видит то же, что и она: как легко быть невидимым. И как страшно стать заметным. — Ах, вот в чём дело, — говорит он, отступая на полшага. — Да, зелёный — опасный цвет. Особенно когда он на ком-то, кто внезапно перестал быть невидимкой. Он лёгко касается её локтя. — Но если тебе действительно так противно здесь… Он делает паузу. Глаза сверкают. — …мы можем устроить собственный «сезон». Например, «сезон побега с бала». Я знаю, где леди Дэнбери прячет хороший коньяк. Он улыбается. Не широко. Только уголками губ. Как будто они — заговорщики, а не брат и сестра. Элоиза расслабляется. Не сразу. Сначала — плечи. Потом — шея. Потом — уходит сама мысль о том, что она должна быть настороже. Потом — наконец — всё тело. Она не отстраняется. Она поддаётся. — Я не пьяница, Бенедикт, — говорит она нарочито возмущённо, поднимая подбородок. Но подхватывает его под локоть. — Но веди! — приказывает. Бенедикт притворно вздыхает, прикладывая руку к сердцу. — Увы, мои благородные намерения разоблачены, — шепчет он, — я всего лишь развратитель невинных душ. Он произносит это с таким драматическим трагизмом, что ближайшие дамы в перьях и фальшивых сапфирах оборачиваются, как будто услышали признание в убийстве. Он улыбается. Но не глазами. Где-то за этой улыбкой — что-то другое. Что-то, что не шутит. За фасадом шута скрывается наблюдатель. И он видит её усталость. И тогда он ловко ведёт её вдоль колонн, не спеша, но с целью, прикрывая её побег своим силуэтом. И вдруг резко сворачивает в узкий боковой коридор, где нет люстр, нет смеха. Только полумрак, запах пыли и старого дерева, и звук их шагов, ставших вдруг слишком громкими. Здесь их тут же накрывает тишина. — Хотя, если серьёзно… — его голос теперь без намёка на шутку. Глубже. Тише. — Коньяк — это просто предлог. Он не смотрит на неё сразу. Сначала — на дверь в конце коридора. Потом — на её руку, всё ещё на его локте. Потом — наконец — в глаза. — Ты действительно хочешь уйти? Или тебе просто нужно… Он не договаривает. Но всё сказано. «Тебе просто нужно, чтобы кто-то видел. Чтобы кто-то знал». Его взгляд скользит по её лицу, выискивая правду между морщинками у глаз, между дрожью в уголке губ, между тем, что она говорит, и тем, что не может сказать. И в этом тёмном проходе он вдруг кажется ближе, чем должен быть. Не физически. Они почти не касаются. Но всё в нём — близко. Голос. Взгляд. Дыхание, которое она чувствует. Тишина коридора обнажает то, что шум бала заглушал. Она хочет ответить честно, но слова застревает в горле. Потому что если она признается, что ей нужно, чтобы её видели, она признается в своей слабости. А слабость в её мире — это приглашение быть съеденной. — Нам необязательно пить коньяк, — говорит Элоиза, голос чуть ниже, чуть медленнее, — просто украсть его. Из… принципа. Она смотрит на него. Не моргая. Как будто принцип — это не шутка. А испытание. — Идём украдём, — добавляет она, и в её глазах вспыхивает что-то древнее, что-то, что не имеет отношения к балам и вышивкам, что-то, что помнит, как они в детстве крали пироги из кухни и смеялись, пока их не поймали, а потом смотрели друг на друга, и в этом взгляде было больше, чем в любом признании. — И я тебе всё расскажу. Её пальцы сжимаются на его руке. — А потом… ты расскажешь всё мне. Бенедикт замирает. Его дыхание сбивается. И тогда он резко ухмыляется. С опасным блеском в глазах — тем самым, что когда-то заставлял гувернанток хвататься за сердце и шептать: «О, этот мистер Бриджертон… Он будет бедой». — Преступники поневоле, — шепчет он, наклоняясь так близко, что его дыхание касается её виска. — Но предупреждаю: если нас поймают… Я скажу, что это твоя идея. А ты скажешь, что это я тебя совратил. Пусть решают, кому верить. Его пальцы сжимают её руку. И он тянет её за собой вглубь коридора, где тени становятся гуще, где звук шагов гаснет, где время теряет счёт, и где, может быть, запрещённое не кажется таким уж страшным, когда они вместе. — Коньяк леди Дэнбери хранится в кабинете, — говорит он, — за портретом её покойного мужа… а ключ лежит под серебряным подсвечником. Но если ты хочешь всё рассказать… Он понижает голос до шёпота: — Начинай сейчас. Потому что через пять минут я буду слишком занят, придумывая оправдание, почему мы с тобой заперлись в её кабинете. Он смотрит на неё. В полумраке его улыбка кажется одновременно знакомой и чужой. Как будто он — всё ещё Бенедикт. Но не только брат. А кто-то другой. Это улыбка не шалуна. Это улыбка того, кто знает: сегодня что-то изменится. И он готов. И она, наверное, тоже. Грань между игрой и правдой истончается. Она не отстраняется. Он не отступает. И в этот момент становится ясно: они идут не за коньяком. Они идут за тем, что нельзя украсть, но можно потерять. Элоиза делает шаг. Один. Но решающий. — Я просто удивилась, — говорит она, — что достаточно сменить цвет платья, и внезапно леди становится популярной. Она смотрит вперёд, но не на коридор, а на отражение Пенелопы в собственных мыслях, будто та всё ещё стоит там, в зелёном. — Неужели все джентльмены такие… поверхностные? Она поворачивается к нему. — Просвети меня. Бенедикт резко останавливается. Прямо перед поворотом. Там, где свет кончается, а тень начинается. Он разворачивается к ней. Не медленно. Не с улыбкой. С резкостью, как будто её вопрос задел что-то живое. И — к её удивлению — закатывает глаза. Не снисходительно. А с такой экспрессией, будто она только что спросила, не мокрый ли дождь, не синее ли небо, не запретна ли их близость. — Элоиза, дорогая, — его голос — насмешка, пропитанная усталостью, как будто он тысячу раз видел это, и каждый раз — ненавидел. Он хватает её за плечи, не грубо, но твёрдо, и прижимает к стене — слишком тесно для приличий, слишком близко для брата и сестры, но кто сейчас считает? Кто слушает? Кто видит? Элоиза перестаёт дышать. Холод камня впивается в спину, жар его рук — в плечи. Этот контраст дезориентирует. Она должна оттолкнуть его. Должна напомнить о приличиях. Но вместо этого её разум затихает, уступая место чистому, пульсирующему ощущению присутствия другого человека. Она понимает, что он не просто отвечает на вопрос. Он проверяет границы. И ей страшно не от того, что он нарушает дистанцию, а от того, насколько сильно ей хочется, чтобы он её нарушил. — Позволь мне открыть тебе ужасающую правду: большинство джентльменов — идиоты. Он произносит это не с презрением к ним. А с жалостью к ней, к её вопросу, к её надежде, что кто-то может видеть дальше ткани. Его пальцы слегка сжимают её кружева. Голос падает до ядовитого шёпота: — Они видят тёмно-зелёный шёлк вместо мозгов. Слушают не слова, а модуляции голоса. И если ты наклонишься за упавшим веером… — он делает паузу, глаза вспыхивают, — …внезапно «полюбят» Италию. Потому что их мысли там же, где и твоё декольте. Он откидывается назад, но не отпускает её. Продолжает держать взглядом, словно проверяя: «Ты поняла? Ты слышишь, что я не о Пенелопе?» — Но если ты хочешь настоящий ответ… Пенелопа не просто сменила платье. Его голос становится странно тёмным. — Она перестала притворяться. И это — единственное, что действительно привлекает умных людей. Внезапная… неприкрытость. Она чувствует, как слово висит между ними. «Неприкрытость». Не нагота. А готовность быть увиденной. Даже если это — больно. Даже если это — опасно. Бенедикт смотрит на неё, как на единственного человека, который может понять это слово. И тогда он вдруг ухмыляется криво, с оттенком боли, с оттенком облегчения. Он говорит о Пенелопе, но смотрит на неё. И Элоиза понимает: он имеет в виду и её тоже. Она чувствует, как щеки начинают гореть. Она всегда считала свою честность добродетелью. Но сейчас, под его взглядом, эта честность кажется обнажением. Он видит её насквозь. И самое страшное — он не отводит глаз. — Но нам всё ещё нужно украсть этот чёртов коньяк. Он отпускает её плечи. — Продолжим урок разврата после? Элоиза задумывается над его словами. Над «неприкрытостью». Над «умными людьми». Над тем, как он смотрел на неё Но вместо ответа — шутка. Рассеянная. Игривая. — Кража коньяка внезапно стала развратной? — спрашивает она, голос чуть дрожит. — Ты собираешься красть его обнажённым? Она делает паузу, всерьёз обдумывает это. — Предостерегаю: я не буду раздеваться. Не из скромности, а потому, что и половины застежек не отыщу без посторонней помощи. И, чтобы скрыть, как сильно дрожат её пальцы, игриво толкает его в грудь. Не сильно. Но достаточно, чтобы почувствовать, как его мышцы под сюртуком напрягаются. Реакция его тела мгновенна. Это не игра. Она чувствует твердость его груди сквозь ткань. Это напоминание о том, что он — мужчина. Не просто брат. Не просто союзник. Мужчина, который может причинить боль или дать защиту. Эта двойственность пугает её больше, чем любой социальный скандал. — Идём, Бенедикт. Он фыркает, притворно шокированный, но глаза его горят азартом, не детской шалостью, а чем-то тёмным, почти животным, как будто он знает: они больше не крадут коньяк. — Во-первых, — говорит он, делая шаг назад, — я бы прекрасно справился и без одежды. Разводит руки, будто позирует для портрета: «Мужчина, пойманный в коридоре в лучах луны». — Но леди Дэнбери не заслуживает такого шоу. Он делает паузу. Смотрит на неё. Слишком долго. — Во-вторых… Он внезапно ловит её запястье. И тянет за собой вперёд, по коридору, к слабо освещённой двери. — …если тебе понадобится помощь с застежками, — его голос становится низким, тёплым, — я к твоим услугам. Он нащупывает ключ под подсвечником, не глядя. Как будто знает это место наизусть. — Хотя… — он поворачивается к ней, и в его глазах — не шутка, а предупреждение, — возможно, это плохая идея. Потому что тогда мы точно пропустим дебют Франчески. Дверь со скрипом открывается. И Бенедикт втягивает её внутрь. Комната пахнет воском, старым деревом, пылью веков, и… да, отчётливым, тягучим ароматом выдержанного коньяка, как будто сам воздух здесь напоен грехом. — А теперь… — он поворачивается к ней, закрывает дверь, и в полумраке его голос становится шёпотом, — молчание, госпожа преступница. Он делает шаг ближе, и она чувствует тепло его тела. — Или ты хочешь, чтобы нас поймали в самом разгаре… Он делает паузу. Глаза сверкают. Губы почти улыбаются. — …разврата? Он подмигивает. Легко. Шутливо. Как будто это — просто игра. Но когда он поднимает бутылку с полки, и лунный свет, пробивающийся сквозь шторы, ложится на его профиль, всё меняется. Он вдруг кажется чужим. Не потому что стал другим. А потому что стал настоящим. Слишком взрослым. Слишком… не братским. Элоиза сглатывает. Не из-за сухости во рту. А из-за кома, который не имеет отношения к страху или жажде. Это — попытка проглотить то, что нельзя выразить: «Что ты чувствуешь, когда брат смотрит на тебя так?» Страх? Нет. Предвкушение. Она осознаёт, что находится в ловушке. Не физической — дверь открыта, путь свободен. Ловушке внимания. Его внимание фокусируется на ней с такой интенсивностью, что остальной мир перестаёт существовать. И эта исключительность опьяняет сильнее любого коньяка. Она делает шаг к нему. Не к бутылке. К нему. — Так… — её голос чуть хрипловат, — мы его украдем? Или выльем и вернём на место? Или пьём? Каков план? Бенедикт медленно поворачивает бутылку в руках. Не спеша. С осторожностью, как будто знает: это не просто коньяк. Это жидкое оправдание, предлог для близости, возможность сказать: «Ты была пьяна. Это не моя вина». Золотистая жидкость внутри ловит блики лунного света, и эти блики отражаются в его глазах, так что он кажется не человеком, а существом из старинного мифа — тот, кто хранит огонь, который нельзя дарить. — О, мы определённо пьём, — заявляет он, прижимая бутылку к груди с преувеличенной драматичностью. — Но не здесь. Он делает паузу. Смотрит на дверь. На неё. На пространство между ними. — Леди Дэнбери может войти в любой момент, а я не хочу, чтобы наш… — он произносит это с едва уловимой задержкой, словно пробует слово на вкус. — …разврат … прервали так грубо. Он делает шаг ближе. Его плечо почти задевает её. Не касается. Но воздух между ними дрожит. — Я предлагаю стратегическое отступление, — говорит он, голос — игриво-опасный, как у разбойника, предлагающего даме уйти с ним в лес, — в зимний сад. Там есть скамейка за камелиями, где никто не найдёт. Он поворачивается к ней. — Если, конечно… ты не боишься, что я напою тебя и воспользуюсь моментом. Он тут же закатывает глаза, смягчая шутку, будто боится, что она поверила. Что подумала: он хочет. Хочет, чтобы она хотела. — Шучу, шучу. Но не отводит взгляда. — Хотя… — его голос падает, становится теплее, ближе, опаснее, — …если ты хочешь продолжить наш разговор о лицемерии джентльменов… нам понадобится жидкое мужество. Твоё или моё — решай. И, не дожидаясь ответа, он уже проскальзывает к двери, ловко, как вор. Придерживает дверь для неё. В его позе — всё: «Ну что, осмелишься? Останешься здесь, в свете, в правилах, в безопасности? Или пойдёшь за мной, в темноту, в сад, в то, что нельзя назвать?» Выбор сделан ещё до того, как она сделала шаг.