Часть 9, в коей брат и сестра понимают: их любовь — не ошибка, а инновация, которую весь мир ещё не готов назвать по имени

Они прибывают на бал Инноваций. Элоиза тут же задаётся вопросом: «Что здесь, собственно, инновационного?» Воздушный шар, возможно — новинка, пусть и неукротимая. Но вечер выглядит как обычный раут, только с более громкими обещаниями и менее достойной едой. Единственная настоящая новация — она сама. Едва выбравшись из кареты, она цепляется за локоть Бенедикта. Это жест собственничества, замаскированный под нужду в опоре. И вдруг замечает, как на него смотрят эти леди. Не как на второго сына Бриджертонов, а как на приз. С интересом — почти с аппетитом. Особенно леди Тилли Арнольд, вдова, чьи изобретения обсуждают даже в научных журналах. О ней ходят слухи: будто она действительно движет прогресс, строит школы для девочек, продвигает технологии, не нуждается в муже и живёт так, словно правила касаются всех, кроме неё. Раньше Элоиза восхищалась ею. Теперь чувствует лишь холодное напряжение в груди. После ссоры с Пенелопой её доверие к «смелым женщинам» угасло. Она слишком хорошо знает, как маска силы может скрывать предательство. Интеллект без эмпатии — опасное оружие. И Элоиза больше не хочет быть мишенью. Элоиза понимает, что восхищалась леди Арнольд потому, что видела в ней отражение себя самой: умную, независимую, бросающую вызов системе. Но теперь, обожжённая предательством Пенелопы, она видит в этой «силе» лишь другую форму манипуляции. Если Пенелопа пряталась за маской невинности, то леди Арнольд прячется за маской прогресса. И Элоиза больше не доверяет ни той, ни другой. Она доверяет только тому, кто стоит рядом с ней, чьи намерения прозрачны, даже если они запретны. А потом она видит: леди Арнольд кивает Бенедикту легко, почти фамильярно. Он отвечает тем же, как и положено джентльмену. И этого достаточно. Элоиза надувается и щипает его за бок быстро, резко, сквозь сюртук. — Это нелепо, — бормочет она себе под нос. — Мой брат — кошачья мята… Бенедикт вздрагивает от щипка, тут же прикрывает рукой место «преступления», но вместо возмущения в глазах вспыхивает чистейшее торжество, будто именно этого он и ждал: чтобы она показала, что он её. Его радость от её ревности понятнее любых признаний. — О, — он наклоняется к её уху, — кажется, наш котёнок сегодня особенно когтист. Неужели леди Арнольд действительно изобрела машину для вызывания ревности? Его рука накрывает её пальцы на своём локте, сжимает чуть сильнее, чем позволяет приличие, чуть дольше, чем нужно. — Но если она тебя так беспокоит… — он бросает взгляд на вдову, которая теперь оживлённо беседует с группой инвесторов, — …то знай: единственная «инновация», которая меня интересует сегодня, — это то, как быстро ты сможешь увести меня отсюда под благовидным предлогом. Он внезапно останавливается, поворачивается к ней и поднимает её руку к губам. Но вместо чопорного поцелуя поверх перчатки его зубы слегка касаются шёлка у запястья. — Твой брат, — повторяет он, и в этих словах звучит что-то дикое, — который мечтает быть твоей «мятой». И только твоей. Где-то за спиной раздаётся голос одного из организаторов, объявляющего о демонстрации «парового органа». Элоиза слышит аплодисменты. Бенедикт лишь закатывает глаза. — Боже, даже воздушный шар был менее претенциозен. Что скажешь, котёнок? Выдержим ещё полчаса ради приличий… Его пальцы скользят по её ладони, рисуя едва уловимый узор. — …или устроим свою «инновацию»? Например, исчезнем через служебный вход. Я заметил там чудесный тёмный уголок за машинным отделением. В его взгляде — обещание, что это будет куда увлекательнее любого парового изобретения. Элоиза оглядывается на толпу, на леди Арнольд, на оркестр, настраивающий странные медные трубы. Потом смотрит на Бенедикта: на его приподнятую бровь, на блеск в глазах, на то, как он держит её руку. — Я не хочу плести словесные кружева, Бенедикт, — говорит она сурово. — Скажу прямо. Она приподнимается на цыпочки, хватается за его плечо, чтобы не потерять равновесие, и шепчет ему в ухо: — Я хочу целоваться. И ты мне это устроишь. Отстраняется. Смотрит на него исподлобья, и в этом взгляде нет сомнений. Только требование, которое нельзя игнорировать. Слова повисают между ними — глупые, прямые, лишённые изящества. Но в этом и есть вся суть: никакой игры, никаких уловок. Только это. Только сейчас. Это признание даётся ей труднее, чем любая философская дискуссия. Для Элоизы, привыкшей контролировать всё через разум, отдать тело на волю желания — значит совершить акт высшего доверия. Она не просто просит поцелуя. Она просит разрешения перестать думать. Бенедикт замирает. Его дыхание сбивается. В глазах — вспышка, которую он не успевает сдержать. Его пальцы впиваются в её талию, притягивают ближе, и она чувствует его сердцебиение сквозь ткань сюртука — быстрое, рваное, словно тело реагирует прежде, чем разум успевает понять: она только что сказала «Я хочу целоваться». — Чёрт возьми, — вырывается у него хриплый шёпот, почти неуверенный, прежде чем он успевает вернуть на лицо маску светского спокойствия. Она замечает, как он оглядывается: гости стоят у парового органа, оркестр настраивает инструменты, свечи в хрустальных люстрах дрожат от лёгких толчков воздуха — от шагов, от дыхания толпы, — и свет дробится, мерцая на потолке. Никто не смотрит в их сторону. Никто не замечает, как он сейчас готов бросить всё ради одного поцелуя. — Через три минуты, — говорит он, его губы едва шевелятся, — служебная дверь за статуей Меркурия. Если я не сорву с тебя эти перчатки в ближайшие полчаса, считай меня последним трусом. Он делает шаг назад, поправляет жилет, будто только что обсуждал погоду или аукцион коней. Но в его глазах — напряжение, слишком живое, чтобы притворство выглядело правдоподобно. — А теперь… притворись, что мы поссорились. Чтобы у тебя был повод уйти первой. И прежде чем она успевает ответить, он повышает голос с преувеличенной холодностью: — Нет, Элоиза, я не считаю, что женщины должны изучать паровые машины: это совершенно неприлично! Несколько голов поворачиваются. Леди Арнольд бросает ему разочарованный взгляд, как будто видит в нём очередного ограниченного джентльмена. Идеально. Потому что никто не видит настоящего. То, что происходит между ними, скрыто за словами, которые звучат как отказ, но на самом деле — приглашение. Ложь во спасение их тайны. Элоиза играет свою роль: фыркает, высокомерно вскидывает подбородок и демонстративно удаляется прямиком к статуе Меркурия, с его крылатыми сандалиями и насмешливым лицом, будто бог посмеивается над их дерзостью. Она выходит через служебную дверь, оказывается в узком коридоре, где пахнет машинным маслом, пылью и чем-то неуловимо чужим. Оглядывается: нет ли кого-то ещё, такой же жаждущей, как она. Но здесь тихо. Только далёкий гул музыки пробивается сквозь стены — приглушённый, искажённый. Начинает стягивать перчатки. Медленно. Сознательно. Дверь открывается. Он появляется. Элоиза замирает. Бенедикт захлопывает дверь. Щелчок замка отдаётся в тишине коротко, окончательно. Звук отрезает их от мира. Теперь есть только они. Здесь нет музыки, нет шепота сплетен, нет оценивающих взглядов. Элоиза осознаёт, что находится в пространстве, где социальные нормы не действуют. Здесь они не брат и сестра, не джентльмен и леди. Здесь они — только мужчина и женщина, и границы между ними стираются быстрее, чем она ожидала. — Ты начала снимать перчатки, — его голос низкий, чуть хриплый. — Я ведь обещал сделать это сам. Он делает шаг. Останавливается в дюйме от неё. Она чувствует жар его тела сквозь тонкую ткань платья. Его пальцы касаются её запястий. Медленно проводят по обнажённой коже: от костяшек до локтевого изгиба. Она вздрагивает. Это действительно происходит. — Но раз уж ты начала… позволь мне закончить. И в следующее мгновение он хватает её за талию, прижимает к стене. Сила движения выбивает воздух из лёгких. Он срывает одну перчатку зубами. Резко. Немного больно. Кожа под губами горит. Элоиза вскрикивает от остроты ощущения. — Боже, Элоиза, — выдыхает он, когда её пальцы впиваются в его волосы, цепляются, тянут, требуют больше. — Ты даже не представляешь, как я этого ждал. Его рот скользит к её губам. Останавливается в дюйме. Она чувствует его дыхание, тепло, дрожь, запах одеколона. — А теперь… — он прижимается лбом к её лбу, слова не произносит, а выдыхает, — я покажу тебе. Медленно. Подробно. Без слов. И когда он наконец целует её мир не взрывается. Просто становится другим. Тише. Наполненнее. Элоиза прижимается ближе. Одной рукой вцепляется в его затылок, другой обхватывает, тянет к себе. Её бедро касается его, нога скользит по икре, и она чувствует, как он напрягается, как сдерживается, как борется. Но ей не нужен сдержанный Бенедикт. Ей нужен весь. Бенедикт рычит. Звук из глубины груди, такой низкий, что она чувствует его скорее, чем слышит. Как будто что-то внутри него больше не может терпеть. Его руки скользят под её юбками, пальцы находят кожу бёдер уже обнажённую у края чулка. Сжимают. Приподнимают. Элоиза инстинктивно обвивает его ногами, чтобы не потерять опору. Он прижимает её к стене плотно, почти жёстко. Она чувствует всё: его желание, напряжение мышц, дрожь в руках. Элоиза поражена тем, насколько её тело отзывчиво на него. Раньше она считала свои физические реакции чем-то второстепенным, подчинённым разуму. Теперь она понимает, что её тело знает правду, которую её разум отказывался признавать. Каждое прикосновение Бенедикта — это ключ, открывающий двери, о существовании которых она даже не подозревала. И ей не страшно заходить внутрь. Ей страшно только одно: что он остановится. Он целует её глубже. Его язык встречается с её языком. Не просит — берёт. Она чувствует вкус вина, вкус его кожи, свой собственный — всё смешалось, и это больше не важно. — Ты сводишь меня с ума, — шепчет он, отрываясь. Он хватает её ладонь и прижимает к своей груди прямо над сердцем, которое колотится, как будто пытается вырваться. — Чувствуешь? — спрашивает он. — Это ты. Только ты. С самого начала. Его губы скользят по её подбородку, шее, ниже — к декольте, которое он уже начинает расстёгивать дрожащими пальцами. Целует ключицу. Кусает резко, почти больно. Она вскрикивает. А он тут же проводит языком по укусу, смягчая его. — Я мечтал об этом каждую ночь, — шепчет он, дыхание обжигает кожу. — О том, как ты звучишь, когда теряешь контроль. О том, как дрожишь, когда я касаюсь тебя там. Его рука скользит между её бёдер. Одно плавное, уверенное движение. И она сжимается вокруг его пальцев. — О, Боже… Он закрывает глаза. Голос дрожит. — Ты… лучше, чем во всех моих снах. И тогда целует снова. Не как джентльмен. Не как брат. Как мужчина, который понял: она — его. Что была ею всегда. Что никто другой не имел права смотреть, не то что трогать. — Только аккуратнее с платьем, — шепчет она, ахая, когда его пальцы касаются её снова. — И с этими глупыми лентами. Я не хочу потом объяснять служанке, будто упала в кусты, где на меня напал разъярённый медведь. Она смеётся. — Медведем был ты. Бенедикт тоже смеётся. Его дыхание — горячее, близкое — скользит по коже, вызывая мурашки, будто по спине прошлись кончиками пальцев. — О, я намного хуже медведя, — шепчет он, целуя её чуть ниже уха, где кожа особенно чувствительна. Она содрогается. — Медведя можно отпугнуть. А меня? Его пальцы находят бант у её шеи. Он расстёгивает его ловко, но медленно. Шёлк слегка съезжает с плеча, обнажая чуть больше кожи. Достаточно, чтобы она почувствовала прохладу воздуха и жар его взгляда. Достаточно, чтобы понять: он разрушит всё, но сделает это красиво. — Я буду преследовать тебя везде. В бальных залах. В библиотеках. В том проклятом лабиринте… Он кусает её плечо несильно, но так, что она вскрикивает. — Пока ты не перестанешь притворяться, будто боишься этого. Пока не признаешься, что хочешь выглядеть так, будто тебя терзал медведь. Или, скорее… что мечтаешь об этом. Его рука снова скользит под юбку. На этот раз без колебаний. Находит шёлковую ленту чулка. Щёлчок — и она развязывается. Звук такой тихий, но в этой тишине кажется громким. Он отстраняется. — Не волнуйся, — говорит он. — Никто, кроме меня, не увидит, насколько ты… растрёпана. И прежде чем она успевает ответить, он целует её глубоко, нетерпеливо. В то же время его пальцы находят вторую ленту — на корсете, ту, что держит форму, порядок, приличия. Ослабляет. Не срывает. Просто даёт понять: и это тоже падёт. Элоиза замирает. Хватается за его плечи. — Так что именно ты хочешь сделать со мной? — спрашивает она. — Сейчас. И потом. Я невежественна, Бенедикт. Тебе придётся терпеть мои вопросы. Хотя бы первое время. Она целует его в щёку быстро, нежно. Почти извиняясь. Но не за наивность. За то, что всё ещё пытается понимать правила. Бенедикт замирает. Его дыхание прерывистое. Он берёт её за лицо. — Сейчас, — говорит он медленно, чётко, — я хочу довести тебя до дрожи. Хочу, чтобы ты забыла, как дышать, когда мои пальцы коснутся тебя… там. Там, где ты, может быть, даже не позволяла себе задерживаться. Хочу слышать, как ты стонешь мне в рот, пока я буду ласкать тебя здесь, в этом коридоре, где никто не услышит, как ты выкрикиваешь моё имя. Целует глубоко, влажно, почти жадно. Достаточно, чтобы она почувствовала, как долго он ждал этого, как каждый завтрак, каждый случайный взгляд за столом заканчивались мыслями о том, как она будет выглядеть, когда потеряет контроль. Потом отстраняется. — А потом… — его рука скользит по животу вниз, пальцы останавливаются ровно там, где её бёдра уже сами собой сжимаются, — …отвезу тебя домой. В твою комнату. В мою. Или в библиотеку, если захочешь. Без разницы. Его губы касаются её уха. Зубы слегка цепляют мочку. Она вздрагивает от этого прикосновения, от воспоминаний о детстве, от того, как всё сейчас переворачивается. — Там я раздену тебя медленно. Покажу тебе… всё. Научу просить. И тогда… — он отстраняется, — ты перестанешь быть невежественной. А потом он целует её в нос. Легко. Почти шаловливо. И на мгновение становится снова тем самым Бенедиктом — мальчишкой, который дразнил её за завтраком, который знал все её слабости, прежде чем они стали опасными. — Уточняющие вопросы, — шепчет он, — будут приветствоваться. Особенно если ты будешь задавать их вот так. Прежде чем она успевает ответить, его пальцы резко сжимают её бедро. Она вскрикивает. Он ухмыляется. — Но сначала… давай проверим, насколько громкой ты можешь быть сейчас. И прежде чем она успевает подготовиться, его пальцы касаются её снова. Давление лёгкое, почти исследовательское. Она чувствует тепло его кожи, влажность, которую до этого не осознавала, жар, собравшийся там, где раньше было лишь напряжение. Его прикосновение — уверенное, но не грубое. Первое движение — не спешащее. В горле застревает звук. Не слово. Что-то более первобытное. Она пытается выдохнуть, и получается стон. Он заглатывает его губами глубоко, почти жадно, но в этом поцелуе — не торопливость, а удовлетворение. Как будто дождался именно этого: когда она перестанет думать и начнёт чувствовать. Потому что всегда предпочитал учить на практике. А она? Она учится быстро. Жар поднимается медленно, но неостановимо. Сначала покалывание в сосках, потом — тяжесть внизу живота. Кожа на шее, за ушами, на внутренней стороне бёдер — всё горит, особенно там, где его рука касается, где его взгляд задерживается. Она пытается посмотреть вниз, понять, как он это делает, но глаза не слушаются. Остаётся только смотреть на него: на то, как его дыхание становится чаще, на напряжённую линию челюсти, на зрачки, расширенные не только от темноты, а от того, что он видит, как она сжимается вокруг его пальца, как её бёдра сами подаются вперёд, чуть-чуть, почти незаметно. Его большой палец находит точку, где пульс бьётся сильнее. Нажимает мягко, но точно. Тогда она чувствует: не боль, не щекотку, а тяжёлую, тёплую волну, поднимающуюся изнутри. — Там… — шепчет она, голос срывается, — что-то… Бенедикт… Она ахает, когда волна накатывает снова — сильнее, глубже. Её бёдра двигаются навстречу ему. Элоиза видит, как он смотрит на неё. Его глаза — тёмные, почти чёрные — ловят каждое дрожание её лица, каждое напряжение в шее, каждый разрыв в дыхании. И в этом взгляде — не просто желание. Что-то большее. Гордость? Нет. Как если бы он увидел что-то, что давно ждал. Он видит её настоящую. Ту, что скрыта за интеллектом и сарказмом. — Это, — говорит он, целуя её веки, — и есть то, чего ты боялась. Момент, когда ты перестаёшь контролировать всё. Когда твоё тело берёт верх. Когда ты просто… отпускаешь. Голос у него хриплый, но в нём нет насмешки, только что-то похожее на благоговение. Его пальцы не останавливаются. Они двигаются уверенно, ритмично, будто знают её лучше, чем она сама. Она чувствует, как её бёдра сами подстраиваются под него. Как мысли рассыпаются, как воздух застревает в лёгких. Да, она чувствует. Тело действительно знает. — Не бойся, — шепчет он. — Просто… отпусти. И она отпускает. Волна накрывает её с силой, от которой кажется, что всё внутри перестраивается. Она вскрикивает — звук вырывается из груди почти животный, — но он тут же заглатывает его поцелуем, будто хочет сохранить его только для себя. Для Элоизы этот момент становится откровением. Её тело, которое она считала лишь сосудом для разума, оказывается мудрее её мыслей. Оно знает ответы, которых не могут дать книги. И видеть, как Бенедикт созерцает эту её новую, неизведанную часть, заставляет её чувствовать себя не объектом желания, а соавтором этого акта. Когда она возвращается, мир уже другой. Мягче. Тяжелее. Её тело дрожит. — Вот видишь… А ты говорила, что невежественна. Его пальцы медленно гладят внутреннюю сторону её бёдер. Осторожно. Почти почтительно. А потом он подносит пальцы к губам. Целует их. — Это был только урок первый. А впереди… Его зубы касаются её шеи — там, где пульс ещё бьётся часто, неуравновешенно. И она чувствует, как внутри снова напрягается что-то — не желание, а готовность. — …ещё много интересного. Она откидывается на стену. Дышит тяжело. — Это было… — голос дрожит, слова не находятся, — у меня нет слов. Проводит пальцем по его лицу: по морщинкам в уголках глаз, тем, что появились от смеха, от хмурых взглядов, от лет, прожитых рядом, но так и не замеченных по-настоящему. — Как мне доставить тебе такое же… наслаждение? Она морщит лоб. — Нет, это слово слишком мелко. Упоение? Восторг? Что-то среднее между обмороком и бунтом? Или… смертью и вознесением? Она смеётся. Но смех дрожит, как и всё в ней. — Какое святотатство… — шепчет она, и в этом слове — признание: они переступили черту. Бенедикт прижимает её ладонь к своей груди. Грудь вздымается под жилетом, мышцы живота напряжены. — Ты уже доставила, — говорит он. Голос хриплый, почти сорванный. Он берёт её пальцы и водит по своей груди вниз, осторожно, как будто даёт выбор. Пальцы скользят к поясу брюк, к тому месту, где ткань натянута, очерчивая форму, которую нельзя игнорировать. — Просто видеть тебя такой… слышать, как ты говоришь… чувствовать, как ты трепещешь… Она чувствует, как он дрожит. И сама не понимает, как это происходит. Кончики пальцев касаются выпуклости под тканью — жёсткой, горячей, пульсирующей. Он резко выдыхает. Но не останавливает её. Только сжимает челюсти. — Если хочешь… учебное пособие, — говорит он, — я готов стать наставником. Постепенно. Подробно. Без спешки. Его руки смыкаются на её бёдрах. Резко. Прижимают к стене. Она чувствует всё: жар его тела, твёрдость между ног, как он вжимается в неё, не скрывая. Невозможно отстраниться. Невозможно сделать вид, что это не происходит. Он целует её в уголок рта, потом в нижнюю губу, слегка впивается зубами. Затем отстраняется. Смотрит прямо. — Но предупреждаю… — его пальцы расстёгивают первую пуговицу, потом вторую, — после сегодняшнего… ты уже не будешь прежней. И он опускает её руку. Она сама двигает пальцами дальше. Ткань ослабевает. Он выходит из брюк — горячий, твёрдый, пульсирующий в её ладони. На миг она замирает. Затем обхватывает его осторожно, неуверенно, но с решимостью. Сжимает. Отпускает. Пробует. Он выдыхает дрожаще. Голова откидывается. Глаза закрываются. Лицо — не в экстазе, а в чем-то более глубоком: облегчении, боли, благодарности. А потом он начинает учить. Не спеша. Без слов. Только прикосновениями. Ладонью поверх её ладони. Медленно. Показывает ритм. Как надавливать. Как замедляться. Как чувствовать, когда он близок: по дрожи в бёдрах, по сжатым зубам, по тому, как он перестаёт дышать. Он не забирает контроль. Он направляет. Доверяет. И в этом — самое страшное. Что он не просто берёт. Он делится. Элоиза понимает, что в этот момент происходит обмен властью. Раньше она считала, что власть — это знание или социальный статус. Теперь она видит, что настоящая власть — это уязвимость. Бенедикт позволяет ей видеть себя слабым, зависимым от её прикосновений. И она, в свою очередь, позволяет ему видеть себя невежественной, нуждающейся в руководстве. Это взаимное обнажение душ страшнее и важнее, чем обнажение тел. — Мне нравится эта твоя часть, — говорит она тихо, почти про себя. — Она… гордая. Неудивительно, что вы, джентльмены, такие уверенные в себе, если это прячете в брюках. Бенедикт резко запрокидывает голову. Шея напряжена, вены пульсируют. Стон вырывается из горла. Она чувствует, как его бёдра двигаются в такт её ладони. Как будто теперь он следует за ней. И это… невероятно. Его челюсть сжата. На висках дрожит кожа. Он уже на грани. И это — её руками. Её любопытством. Её смелостью. — О, Боже… — голос его срывается, когда она повторяет только что показанное движение, чуть медленнее, чуть глубже. — Ты… ты убиваешь меня… Он прикусывает её плечо не сильно, но достаточно. — Мы… уверенные? — хрипло смеётся он, когда она снова ускоряется, исследуя ритм, форму, сопротивление плоти. Его бёдра двигаются вместе с ней. — Дорогая, если бы ты знала, как унизительно быть джентльменом… Все эти поклоны, церемонии, а внутри — просто человек, который боится выдать, что думает о тебе каждую чертову секунду. Его слова обрываются, когда она вдруг замедляется. Специально. Не из жестокости. А потому что хочет увидеть: как его глаза темнеют, как дыхание сбивается, как он теряет контроль и не пытается его вернуть. — Элоиза… ради всего святого… — выдыхает он. А она улыбается. Той самой — озорной, чуть наглой улыбкой, которую он раньше передразнивал, но никогда не мог игнорировать. Теперь она понимает: вот она, её сила. Не в положении, не в словах, а в этом — в способности сводить его с ума одним движением пальцев. Он целует её резко, почти яростно. — Ты… — шепчет между поцелуями, — …демон. Мой демон. И тогда происходит нечто, чего она не ожидала. Он содрогается. Весь. Лоб падает ей на плечо. Дыхание — прерывистое, горячее. Губы шепчут её имя: — Элоиза… Элоиза… Элоиза… Она стоит, не отстраняясь. Слушает. Чувствует. Запоминает. Когда он наконец поднимает голову, в глазах — не удовлетворение. А голод. — Но запомни… — он целует её мягко, почти благодарно, — это был всего лишь вводный урок. В следующий раз… я покажу тебе, что делать, когда оба мы… горды одновременно. Она кивает. Не сразу. Сначала позволяет себе задержаться в его взгляде. Потом опускает руки, берётся за его пуговицы. Заправляет ему рубашку, поправляет жилет. Всё становится на место. Но что-то внутри них — уже нет. Она вытирает руку своей перчаткой — той самой, шёлковой, которую он снял зубами. Оставляет её на полу коридора. Символ сброшенной невинности. Он, в свою очередь, поправляет ей платье, проводит ладонями по бёдрам, сглаживает складки, поднимает сползший бант у шеи. Аккуратно расправляет волосы, заправляет выбившиеся пряди за ухо. Каждое движение — заботливое, почти обыденное. А она стоит и наблюдает. Затем сама поднимает руку, поправляет ему воротник, стирает невидимую пылинку с сюртука. Он выглядит почти как всегда — тот самый Бенедикт Бриджертон: художник, светский повеса, добрый брат. А вот в себе она не уверена. Элоиза смотрит на своё отражение в тёмном стекле двери и не узнаёт себя. Та девушка, которая вошла сюда, была полной сомнений и страхов. Та, что выходит, знает секрет. Она знает вкус его кожи, звук его стона, тяжесть его желания. Это знание меняет её осанку, взгляд, самоощущение. Она больше не жертва обстоятельств или чужих интриг. Она — женщина, которая сделала выбор. — Как я выгляжу? — спрашивает она. Голос чуть хрипловат, словно после долгого крика. Смотрит на него тревожно. Боится, что весь мир прочитает на её лице то, что только что случилось. Бенедикт отступает на шаг. Его взгляд медленно скользит по ней — слишком внимательный, слишком горячий, чтобы быть просто оценкой. — Ты выглядишь… — начинает он, голос низкий, с лёгкой хрипотцой, — как будто тебя только что очень сильно целовали в тёмном уголке. Он поправляет последнюю прядь, закручивает её вокруг пальца, прежде чем убрать за ухо. — Губы опухли. Глаза блестят. А здесь… — его палец касается шеи, где остался едва заметный след, розовый, почти невидимый, — нам понадобится пудра. Он достаёт платок слегка смачивает уголком языка. Она замечает это нарочито медленное движение и краснеет. Он прижимает ткань к коже. — Но самое главное… — его голос становится тише, палец задерживается на её щеке, — ты выглядишь счастливой. Целует её в лоб. Нежно. Почти благоговейно. Резкий контраст с тем, что было минуту назад — с его стоном, с её ногтями на его спине, с их общим падением. Потом хватает её за руку. — Пойдём. Пока Колин не решил, что мы поссорились, и не начал читать мне лекцию о терпении. Или, что хуже, пока леди Арнольд не решила «утешить» меня своим обществом. Он уже тянет её к выходу, но в дверях резко останавливается. Поворачивается. Целует быстро, жадно, как будто не может удержаться. — На случай, если засомневалась… — его губы искривляются в этой самой ухмылке, которая сводит её с ума, — я не жалею. Ни о чём. И сделал бы это снова. Прямо сейчас. Если бы… Он кивает за её плечо. В дальнем конце коридора — шаги. Элоиза фыркает. Поправляет бант. Выходит первой с гордо поднятой головой, с глазами, сияющими от усталости и счастья, с лёгкой дрожью в коленях. А Бенедикт следует за ней. Они выходят в мир, но мир для них теперь изменился навсегда.