8.

      Меня держали в камере до следующего вечера, пока мальчик сам не пришёл домой. Он ходил с друзьями на три дня на рыбалку с ночёвкой и «просто забыл» об этом предупредить родителей. Надеюсь, что отец не убил его вместо меня.       Судья оказался предусмотрительным и не выдал ордер ни на мой арест, ни на обыск в моей квартире. Прокурор не требовал возбуждения дела о превышении полномочий и рукоприкладстве в обмен на то, что показания моего мозгоправа где-то затерялись. Дело моë закрыли и сдали в архив.       – Считайте, что вам повезло, – сказали мне. И я не спорил, лишь бы отстали.       Куда-то пропали и рапорты трёх полицейских о том, что я оказал сопротивление при задержании. Но ещё во всех утренних газетах была моя фотография с рассечённой губой и разбитым лицом. С моим именем, фамилией и кричащим заголовком: «Педофил и убийца пойман!» Опровержение потом напечатали мелким шрифтом на последней странице.       – Мы сделали всё, что могли, – объяснили мне. Формально, придраться было не к чему.       С работы меня уволили за прогулы. Волшебным образом мой вызов врача исчез из журнала регистратуры, а моего звонка на работу никто не смог припомнить. Или просто не захотел вспоминать.       – Вы же всё понимаете, – ответили мне. – Вас уже никогда не допустят к детям.       Разумеется, они были правы. Кто отдаст волку ягнëнка, положившись на его совесть и страх быть убитым, если он того тронет? Таких наивных дураков стоило бы привлечь за соучастие.       В моей квартире, где всё было переломано и разворочено, разбиты зеркала и разломаны даже стулья, оказывается, просто забыли закрыть дверь. Доказать, что это сделали полицейские, не удалось: у меня просто не приняли в том же участке заявление. А другого в городе попросту не было.       – Сперва докажите, что погром произошёл после обыска, а не до него, – заявили мне. Я махнул рукой: мне уже было на всё наплевать. Жалко было только порванного пледа и разбитой банки варенья. Но с точки зрения закона, они не стоили ничего.       Моего мозгоправа быстренько спровадили на пенсию, чтобы не затевать разбирательства о разглашении врачебной тайны. Он ни разу мне не позвонил, не написал ни строчки и не отдал мне книгу. А столкнувшись нос к носу со мною на улице, сделал вид, что меня не узнал.       Хотя, если честно, я сам себя не узнавал. Ни по утрам в зеркале – заросшего щетиной, с унылым от отчаяния лицом, ни на фотографиях – с перекошенным ртом и испуганными глазами. Полтора месяца я безуспешно пытался найти новую работу. Но во всём городе её не было – для меня.       Никто передо мною не извинился. Скорее, наоборот: соседи стали коситься на меня, как на прокажённого, мамочки на улицах – прятать детей за себя, а из кафе, в котором я играл для доктора и прочей публики, меня очень вежливо попросили убраться сразу, как только я в него зашёл. Просто двое крепких мужиков с набитыми татуировками подошли к столику, за который я присел в ожидании заказа, и сказали: «Вали отсюда, педрила!» У меня всё ещё не срослись рёбра, и я не стал с ними спорить.       Весь город знал, вся страна была в курсе того, что мне нравятся мальчики. Это, наверное, лучший способ уберечь детей от педофилов и маньяков: просто дать знать их в лицо. Тогда будет некуда спрятаться и негде даже остановиться: мне отказали в двух придорожных мотелях в аренде комнаты, не объясняя причин.       В конце концов, я уехал из города, продав квартиру за бесценок. Купил на эти деньги мотоцикл, потому что давно собирался и у меня уже были права на него. Взял палатку, спальник, газовую горелку и набор металлической посуды. Выбрал себе подходящий надёжный комбинезон и крепкие кожаные ботинки. На всякий случай, добавил в свой нехитрый скарб аптечку и аккумуляторный фонарь. И поехал через полстраны к тёплому морю, на котором ни разу не был.       Я понял, что больше не стану ни рисовать, ни играть. И тренером тоже работать больше не буду. Хватит с меня, я ничего не хочу. Все мальчики мира теперь могут спать спокойно. За сутки, проведённые в одиночной камере, у меня, наконец, всё прошло – безо всяких пилюлек, укольчиков и разговоров. Наверное, я единственный преступник на свете, которого исправила тюрьма, причём – за одну ночь. Правда, я весь поседел, но мне так больше нравится.       Я устроился смотрителем на маяк в двадцати километрах от берега. Платят сущие гроши, но за год всё равно набегает прилично – потому что здесь тратить их не на что. Раз в месяц ко мне приходит катер или баркас, привозит продукты, топливо, вещи и книги. Я каждый вечер поднимаюсь наверх и зажигаю огонь. А утром гашу его с первыми лучами солнца. У меня самая лучшая в мире работа.       Мне двадцать восемь лет, и я ни о чём не жалею. Я потратил полжизни на то, что мне самому не было нужно, и на то, чтобы это понять. Я никому никогда не хотел плохого. Я никогда никого не любил. Я никого не насиловал, не убивал. Я ни с кем не встречался и не целовался. Я ничего не сделал в жизни, ни хорошего, ни дурного. От меня ничего не останется, когда я уйду.       Разве что мои рисунки, если их не сожгли. Мне их так и не вернули. Может быть, они до сих пор где-то лежат. Два десятка мальчишек, которых я пальцем не тронул. Я помню каждого из них и иногда, глядя ночью на звёзды, молюсь, чтобы у них было всё хорошо. Это всё, чего теперь мне бы хотелось.       Теперь я опасен лишь для самого себя.       2014