7.

      – Значит, по-хорошему признаваться вы не хотите, – недовольно проговорил человек за столом напротив меня. У него было одутловатое нездоровое лицо с синими мешками под глазами от вечного недосыпа, небрежной щетиной, в которой сквозила уже седина, и жёлтыми зубами между бескровных капризных губ. Но главным украшением лица были даже не светло-зелёные, почти жёлтые, как у волка, глаза, и не двойной подбородок, а огромный мясистый нос, который постоянно шевелился, точно принюхиваясь.       Я потерял счёт времени очень давно. У меня саднила разбитая губа и было трудно дышать от резкой боли справа в груди. Должно быть, мне сломали ребро или два. Пол был холодным, каменным, не застеленным ничем, и босые пальцы на ногах у меня начинали неметь и ныть. А руки в жёстких металлических кольцах наручников я уже почти не чувствовал.       – Пусть будет так, – высморкавшись в бумажную салфетку, скатав из неё шарик и метко бросив мимо меня в ведро, сказал человек напротив. – Сейчас я вас отправлю в камеру к уголовникам. А заодно скажу им, за что вы арестованы… И тогда вас ждёт незабываемая ночь. Так что молитесь, чтобы дожить до утра!       Он наклонился ко мне и, брызгая слюной прямо в лицо, отчётливо проговорил:       – Вы всё равно признаетесь, рано или поздно! Просто у вас есть пока выбор: сделать это сразу, здесь и сейчас, или после того, как вам выбьют всё зубы, сломают нос и отшибут яйца!       Я просто молчал, уже зная, что нет никакого смысла повторять одно и то же:       – Я не знаю, где мальчик.       – Я ничего с ним не делал.       – Я был дома весь день, никуда не выходя, потому что болел.       Но на столе передо мной лежала пачка моих рисунков. Их нашли у меня дома. На них были мальчики, одни лишь мальчики, и только лица. Никаких голых тел, никаких двусмысленных поз, я никогда себе ничего такого не позволял, даже нарисовать.       Но это была улика. Первая ниточка за те сутки, что мальчик ушёл из дому и не вернулся.       Второй уликой были кроссовки, которые я, не помыв, бросил в шкаф после очередной пробежки по лесу. На них были налипшие комья грязи, которые тут же отправили на экспертизу.       И были ещё показания моего мозгоправа. Он чётко и подробно изложил суть моего визита к нему. После чего следствию всё стало ясно: я изнасиловал мальчика, убил и закопал где-то в лесу.  И сколько я ни повторял, что не делал с ним ничего такого, не помню его в лицо и не знаю, где он живёт – мне никто не верил.       В какой-то момент я сам начал сомневаться в своих словах. Может быть, у меня поехала крыша? Может, это начались провалы в памяти? Может быть, я и правда сделал что-то ужасное, но не хочу вспоминать? Может, если бы доктор раньше сообщил, куда следует, меня бы успели заранее арестовать?       Я уже был ни в чём и ни в ком не уверен. Даже в себе самом.       – Мне не в чем признаваться, – упрямо повторял я, больше для самого себя. – Я ничего не делал.       У меня кружилась голова и от яркого света ломило глаза. А ещё просто страшно хотелось пить. Но даже воду мне предлагали только в обмен на подпись под добровольным чистосердечным признанием.       – У вас есть время только до тех пор, пока не найдут тело, – уговаривали меня. – Сейчас вы ещё можете отделаться пожизненным заключением. Потом – только смертная казнь, без вариантов.       – Скажите, где хоть вы его спрятали!  – требовали от меня. – Имейте же совесть, его надо похоронить по-человечески! Через несколько дней тело начнëт разлагаться. Это будет ужасно выглядеть… Пожалейте родителей!       – Даже если судья не даст ордер, вам всё равно не жить, – угрожали мне. – Как только мы вас отпустим, люди вас разорвут на клочки. У нас тут народ простой, разбираться не будет.       – Вам предъявлено обвинение на основании неоспоримых улик, – сообщали мне. – Одних показаний вашего психотерапевта достаточно, чтобы засадить вас надолго. Так что вы не отвертитесь в любом случае!       Последним был какой-то гороховый шут – крайне неприятный тип в белом халате  с круглым лицом под лысиной и визгливым голосом. Он представился как судмедэксперт и принялся, надев перчатки, соскабливать грязь у меня из-под ногтей, колоть палец иголкой, собирая капли крови на стекло, совать в мне в рот палочку, обёрнутую ватой, и, наконец, равнодушно потребовал спустить штаны.       – Это ещё зачем? – удивился я.       Он объяснил, что должен взять образец моей спермы. Я покраснел и молча замотал головой. Он усмехнулся и достал что-то вроде тонкой резиновой дубинки. И, похлопывая ею по ладони, расписал мне способ принудительного взятия образца:       – Двое полицейских вас подержат, а мне придётся засунуть эту волшебную палочку в ваш задний проход и помассировать ей простату…  Нет? Тогда дрочите сами!       Я сглотнул и приподнял руки в наручниках: мол, как?       Он невозмутимо сообщил, что в его практике это ещё никому не мешало.       – Было бы желание, – чуть насмешливо сообщил он и пододвинул на край стола мои же рисунки.       – Вы же на них, небось, любуетесь каждый день! – усмехнулся он. И добавил, чуть ли не игриво помахивая своим инструментом:       – А если что, я всегда готов вам помочь!       Я облизнул губы и замотал головой:       – Уберите!       Он пожал плечами и достал небольшую плоскую баночку, отвернув с неё крышку и безразлично указав пальцем в перчатке: «Сюда!»       И тут я почувствовал, как начинаю плакать. Не реветь навзрыд, размазывая сопли по щекам и кривя рот, а просто – роняя слёзы с ресниц, что текли собой сами.       – Не надо! – отчаянно попросил я. – Вам же потом будет стыдно за то, что вы делаете! Я не виновен, это какая-то ошибка!       Он спокойно перелистал мои рисунки и с брезгливой ухмылкой осведомился:       – Не многовато ли ошибок? И не пора ли за них отвечать?       Я вздрогнул и отвёл глаза.       – А если ошиблись вы? Что вам за это будет? – безнадёжно спросил я.       Он пожал плечами:       – Ничего. Это просто моя работа. Если вы невиновны, вас отпустят и извинятся.       А потом наклонился ко мне и с издёвкой проговорил:       – До следующего раза, пока вы снова не попадётесь! А уж мы обязательно вас поймаем, не сомневайтесь!       Я так устал от этого мельтешения лиц, сменяющих друг друга «хороших» и «плохих» полицейских, что даже уже не требовал адвоката, потому что понял, что все мои права – пустой звук. Эта свора гончих взяла след и подняла зайца, и теперь не успокоится, пока его не затравит. Заяц не виноват, что родился зайцем – и он просто добыча, кусок мяса, думающий, что он живой, и только оттягивающий свой конец, петляя кругами. А на самом деле, он мёртвый с самого начала – от страха погони, от неизбежности гибели, от ужаса перед несправедливостью мира.       «Это просто охота», – равнодушно подумал я. И слегка удивился, когда всё вокруг завертелось и стол отпрыгнул в сторону, будто вдруг ожил. На самом деле, это я свалился со стула, потеряв сознание и оставив шута горохового в недоумении, что ему теперь делать.       Потом я узнал, что весь мой допрос длился всего лишь восемь часов. А я думал, целую вечность.