12. расплата...

      Первые лучи утра пробивались сквозь высокие окна Малфой-мэнора, окрашивая всё вокруг в бледно-золотистые тона.       В опустевшем бальном зале, где накануне праздновали победу, царило запустение, напоминающее похмелье после грандиозной попойки…       Два одинаковых письма, доставленные совами, нашли своих адресатов почти одновременно. Конверты были простыми, без украшений, но почерк на них был слишком узнаваемым и первым было вскрыто письмо, адресованное Люциусу Малфою…

      «Милорд, Прошедшая ночь стала исчерпывающим и окончательным доказательством теории, которую я давно для себя вывела. Вас не изменить. Вы — раб своих инстинктов, своих предрассудков и, как выяснилось, своей похоти. Видеть, как вы, столь кичащийся своим превосходством, ради удовлетворения низменных желаний встаете на колени перед той, кого вы презираете, было… весьма поучительно.

      Мое презрение к вам обрело окончательную форму. Оно стало больше, глубже и абсолютно непререкаемо. Вы навсегда останетесь для меня жалким существом в позолоченной клетке собственных пороков. Не беспокойтесь и не ищите. Я покидаю Англию. Та, что была «Золотой девочкой», исчезает.

       С неизменным презрением, Г. Д. Грейнджер»

      Люциус сидел в своем кабинете, сжимая в руке пергамент.       Сначала по лицу пробежала волна ярости, жгучей и унизительной. Он чуть не сжег пергамент в пальцах, но затем ярость сменилась ледяной, всепоглощающей решимостью. Она осмелилась? Осмелилась использовать его, насладиться и выбросить, как использованную тряпку, попутно плюнув в самую суть его существа?       «Не ищите».       Какое наивное, глупое распоряжение. Она, с ее умом, должна была понять: именно эти слова являются единственным вызовом, который он не может проигнорировать. Малфой медленно поднялся из кресла и подошел к окну, рассеянно глядя на свои владения.        Она думала, что унизила его? Она просто разожгла в нем огонь до небес. Он найдет ее. Не для того, чтобы оправдаться. А для того, чтобы доказать. Доказать, что она принадлежит ему.       Что ее презрение, ее ненависть — это лишь еще одна форма той страсти, что свела их вместе. Он загонит ее в роскошную клетку, из которой не захочется сбегать.        Второе письмо было для Северуса Снейпа и ему пришлось дождаться, пока получатель закончит утренний обход…

       «Профессор Снейп!

      Я пишу это письмо с чувством глубочайшего сожаления. Не о случившемся — я взрослая женщина и делаю свой выбор осознанно.

      Я сожалею о том, что даже в такой момент вам не хватило сил и смелости сделать первый шаг. Вы дождались, пока инициатива перейдет ко мне, как будто ища оправдания своей собственной слабости в моей силе.

      Возможно, однажды между нами могло бы возникнуть нечто большее, чем мимолетная страсть. Но тому, чтобы это случилось всегда мешала стена, которую вы возвели вокруг себя и которую так и не решились разрушить.

       Я увольняюсь из госпиталя Св. Мунго и покидаю Англию. Прошу вас, не беспокойтесь и не пытайтесь меня найти.

      Найди я в вас ту самую силу, мне бы не пришлось об этом просить.

      Всегда с уважением, Гермиона.»

      Северус стоял посреди своего кабинета, глядя в одну точку замершим взглядом.        Письмо в его руках не дрожало, но глубоко в черных бездонных глазах что-то потухло. Она видела его насквозь. Видела его трусость, его вечную готовность прятаться за масками, его страх перед тем, чтобы хотеть что-то для себя.       «Возможно, однажды…».       Эти слова жгли изнутри больнее, чем любое заклинание. Она не отвергала его.       Она сожалела и это было в тысячу раз унизительнее.        «Не пытайтесь меня найти».       Просьба, звучавшая как приговор и как вызов. Он медленно сложил письмо, аккуратно убрав пергамент во внутренний нагрудный карман пиджака.       Снейп был уверен, что его борьба завершена с падением Темного Лорда, но теперь он отчетливо понимал — она только начинается.       Самая важная битва. Битва за самого себя. И наградой в битве была она.        Он не будет искать ее, чтобы вернуть. Он найдет ее, чтобы доказать, как Гермиона ошиблась.       У него хватит сил. Он способен на тот самый первый шаг.       Он снимет с себя все маски, какие только сможет, и предстанет перед ней тем, кем он является на самом деле, — пусть искалеченным, пусть темным, но готовым на большее.       В тот день два самых гордых и одиноких мужчины в магической Британии, разделенные стенами вражды и предрассудков, были объединены одной целью.       Они должны были найти Гермиону Грейнджер. И доказать ей, что она была неправа.        Каждый — по-своему. И каждый — любой ценой. Охота началась.

      ЭПИЛОГ

      Три года.       Три долгих, холодных года, наполненных бесплодными поисками, слепыми наводками и растущей, грызущей яростью для одного и молчаливым, методичным, как охота на редкий ингредиент для зелья, расследованием — для другого.       Три года Северус прожил с ее письмом на груди, как с занозой, постоянно напоминающей о его мнимой трусости. Но трусом он не был. Он был упрям.       И упрямство привело его сюда.       Снейп ступил на заснеженную улицу крошечной норвежской деревушки, затерянной среди фьордов. Воздух был острым и колючим, пропитанным ароматом хвои и холодного моря. Именно здесь, на краю Европы, оборвалась нить.       Небольшая частная клиника с безупречной репутацией. «Klinikken til Fridtjof Nansen». Ирония имени не ускользнула от Зельевара — она восхищалась людьми, которые шли против течения.       Черный плащ развевался на ледяном ветру, сливаясь с тенями.       Он вошел в здание из темного дерева, и его обдало теплом, запахами антисептика, сушеных горных трав, валерианы и чего-то неуловимо знакомого, болезненно родного.        Северус прошел мимо медсестры-эльфийки, застывшей с открытым ртом, не оставляя ей возможности для вопросов. Он знал, где ее кабинет.        Дверь была приоткрыта и он замер на пороге, жадно изучая картину перед глазами. Гермиона сидела спиной к нему, склонившись над толстым фолиантом, испещренным руническими заметками на полях.        Кудрявые волосы, все еще густые и непокорные, были убраны в строгую прическу, но непослушные пряди знакомо обрамляли миловидное личико.       Поза девушки была сосредоточенной и в линии острых плеч читалась усталость, тяжесть прожитых в бегстве лет. Северус перевел взгляд чуть в сторону и увидел его….       Высший эльф, будто явившийся в скромный кабинет прямиком из древних саг, пружинисто поднялся с низкого стула в углу, из тени книжных полок.       Высокий, до неприличия прекрасный, с серебряными волосами, ниспадающими на плечи, и длинными, изящными ушами.       Ярко-синие глаза, цвета ледниковой расщелины, изучали Снейпа без страха, с холодным отстранённым любопытством, но по тому, как напряжены мышцы существа, Северус понимал, что атака последует незамедлительно, если высшее создание посчитает, что Зельевар — источник потенциальной опасности…        Было очевидно, что присутствие в её пространстве смазливого эльфа было таким же естественным и неопровержимым, как скалы за окном.       И так же резануло Снейпа по живому.       Именно в этот момент Гермиона, почувствовав изменение магического фона или просто его немигающий взгляд, обернулась.       Время рассыпалось в осколки, когда карие глаза, всё такие же умные и проницательные, встретились с его черными.        Ни тени удивления. Ни паники.       Лишь глубокая, бездонная усталость и… ожидание. Как будто она заранее знала, что этот день настанет.        — Hantala, ni nin meldo, Manve, —ее голос, чуть более низкий и грубый, чем он помнил, прозвучал как приказ и утешение одновременно: — Я его ждала…       Манве отступил на шаг, растворившись в тени, но его синие глаза не отрывались от Снейпа, словно исследуя каждую клеточку его существа на предмет угрозы.       — Мисс Грейнджер, — произнес Снейп, и его собственный голос прозвучал чужим, лишенным привычной язвительности, лишь низким и густым, как смола.       — Профессор Снейп. — Грейнджер сложила руки в замок перед собой: — Вы нашли меня. Несмотря на все мои предосторожности.       — Кажется, это очевидно. Ваши меры были достойны восхищения, но не безупречны. Ничто не бывает безупречным, когда за тобой охотятся.        Он сделал шаг вперёд, скользнув испытывающим взглядом по эльфу, оценивая уровень угрозы, и так же быстро вернул своё внимание к ней.       — Это Манве. Мой ассистент. Друг. И моя тень, — голос Гермионы был ровным и безэмоциональным: — Он обеспечивает мою безопасность. С тех пор как я получила несколько… навязчивых писем от нашего общего знакомого.       Снейп едва заметно сжал губы.        Безумные, полные маниакальной страсти послания Люциуса. Именно их отчаянный, неосторожный след в конце концов и вывел его сюда.       — Малфой, — произнес он это имя как проклятие, как клеймо их общего прошлого.       — Среди прочих, —тон девушки стал суше, — но я полагаю, вы здесь не для того, чтобы обсуждать моих недоброжелателей. Вы потратили три года. Формулируйте вашу просьбу, профессор. У меня есть пациенты, которые ждут не меньше вашего.       Ее холодность, отстраненность обожгли сильнее, чем любая истерика или упрек. Гермиона смотрела на него как на проблему, которую необходимо решить в короткий срок.       — Ваше письмо, — начал Северус, заставляя слова звучать ровно, хотя каждое из них обжигало ему горло, — было… получено. И раскритиковано мной.       Он видел, как напряглись изящные пальцы, лежавшие на столе. Манве слегка сместил вес тела вперед, готовый в любой миг превратиться из тени в щит.       — И? — Гермиона не стала ничего отрицать. Она просто ждала.       — Вы ошиблись, — выдохнул Зельевар и в его голосе прорвалось нечто настоящее, лишенное всех привычных защитных покровов:       — Насчет первого шага. Вы совершили ошибку, свойственную блестящим умам — недооценили сложность натуры, которую изучали.       Он сделал еще один шаг к ее столу, игнорируя немую угрозу, исходившую от эльфа. Теперь он стоял прямо перед ней.       — Мой первый шаг был сделан задолго до той ночи в библиотеке. Каждый взгляд, украдкой брошенный на вас в лабораториях, каждая колкость, направленная на то, чтобы скрыть… интерес, каждое молчаливое признание вашего ума, которое я хоронил под слоем сарказма. Это не было отсутствием смелости, Гермиона. Это была отчаянная, глупая, проигрышная попытка самосохранения. Попытка убедить себя, что я не имею права хотеть того, что могло бы… спасти меня. И она, как и следовало ожидать, провалилась.              Он оперся руками о стол, медленно склонился к Гермионе и теперь его черные глаза пылали.       — Вы ушли. Вы лишили меня возможности доказать обратное. Вы вынесли приговор, не дав слова защите. Это было… чертовски несправедливо.        Грейнджер посмотрела на него долгим внимательным взглядом и в глубине карих радужек что-то дрогнуло. Трещина на безупречной ледяной глади пруда.        — Справедливость, — тихо произнесла девушка, — понятие растяжимое. Я спасла себя, Северус. И, возможно, спасла вас. От нас самих. От того, во что могла превратиться эта… связь. В яд. В зависимость. Не более…       — Вы решили это за нас обоих! —голос Снейпа сорвался на низкий, яростный шепот: — Вы бежали, как испуганный ребенок! Вы, всегда провозглашавшая храбрость и честь Гриффиндора!       — Я ушла! — в голосе Гермионы впервые прорвалась горячность, — я помогаю людям, которые в этом нуждаются! У меня есть мир и тишина…и мне этого достаточно. Больше, чем достаточно.       — Достаточно? — Снейп выпрямился и усмешка в его голосе прозвучала горько и беспощадно: — Вы, самый блестящий ум своего поколения, закапываете свой дар в снегах Норвегии, прячась за спиной полукровки телохранителя? Это и есть ваш триумф? Ваша победа над прошлым? Это капитуляция, Гермиона. Не победа.       Он видел, как девушка сжала кулаки, а её пухлые губы побелели. Он попал в цель. Задел ту самую струну, которая всегда заставляла ее бунтовать.       — Мой триумф в том, что здесь меня ценят не за мою кровь или прошлые заслуги, а за мои знания! И Манве — не моя «защита»! Он мой друг!       Снейп замер, осознавая услышанное. Её слова ранили больнее, чем он ожидал — ведь в них была правда. Горькая, неудобная правда. Она построила то, чего у него никогда не было. Не иллюзию, не укрытие, а настоящую, мирную жизнь. И он стоял здесь, грозя разрушить это своим присутствием, своей одержимостью.       Но он не мог уйти. Не сейчас. Не после трех лет бесконечных поисков.       Северус медленно выдохнул, сдаваясь не ей, а собственному осознанию и теперь его голос стал тихим, почти сломанным.       — Он не оставит попыток, Гермиона. Люциус. Он сойдет с ума окончательно. Его мания не знает границ.        — Пусть попробует, — в голосе Грейнджер снова зазвучали те самые стальные нотки, что он помнил по спорам в Хогвартсе, — я не буду убегать. Я дам отпор.       Он посмотрел на нее — на эту новую, закаленную в изгнании Гермиону Грейнджер — и видел, что это правда.       Она действительно была сильнее. Сильнее его, сильнее Люциуса, сильнее всех их демонов.       И это осознание стало последней каплей. Не ярость, не желание, а гордость за нее и страшная, всепоглощающая жалость к самому себе, переполнили его.       Снейп кивнул, резко и коротко, и повернувшись спиной к Грейнджер, прошагал к двери. Рука легла на холодную металлическую ручку.       — Северус.       Он замер, не оборачиваясь, спиной ощущая ее взгляд.       — Спасибо, — тихо сказала Грейнджер: — За первый шаг. Теперь, пожалуйста… сделай последний. Уйди. И… забудь сюда дорогу.       Он стоял, сжимая пальцами ручку и ощущая, как эта просьба разрывает его на части.       Уйти. Оставить ее здесь. В ее тихом, правильном, защищенном мире. Одну. С ее эльфом и ее выбором.       И он не смог. Снейп медленно обернулся.        Вся его жизнь была цепью проигрышей и отступлений, но… не сейчас.        — Нет, — произнес Зельевар тихо, но так, чтобы слова прозвучали громче любого крика.        — Что? — карие глаза расширились от изумления.        — Нет, — пожав плечами, Северус сделал шаг по направлению к ней, потом еще один.       Манве напрягся, но Снейп проигнорировал его.       — Ты права. Ты построила жизнь. Хорошую жизнь. Чистую. Но в ней нет меня. Это неправильно.       — Северус…       — Я три года искал тебя, — перебил зельевар низким властным тоном, не терпящим возражений: — Я не для того продирался сквозь ад мании Люциуса и его угрозы, чтобы услышать «уйди». Ты говоришь, что он твой выбор? — он кивнул в сторону эльфа, — хорошо. Пусть остается, но и я остаюсь.        Он подошел вплотную к столу ведьмы и наклонился так, что их лица оказались в дюйме друг от друга.        — Ты хочешь защищать свою жизнь? Защищай. Но делай это с тем, кто сильнее тебя. С тем, кто знает твоего врага, как себя. С тем, кто готов сжечь за тебя весь мир, а не просто стоять на страже. Я не уйду, Гермиона. Я займу место этого эльфа, буду мыть полы в твоей клинике и стоять на пороге твоего дома каждую ночь, но я не уйду. Потому что ты ошиблась. Насчет меня. Насчет нас. И останусь здесь, чтобы ты это поняла.       Грудь Снейпа тяжело вздымалась. Он выложил все. Все свои карты. Весь свой страх и все свое упрямство.       Сейчас в глазах Гермионы читался шок, растерянность, гнев… и что-то еще. Что-то давно забытое, теплое и пугающее.        — Ты… ты сумасшедший, — прошептала девушка, но без прежней твердости.       — Безоговорочно, — согласился Северус без тени улыбки: — Только сумасшедший будет искать тебя три года. Только сумасшедший готов на все, чтобы доказать тебе, что ты нужна ему не для игры и не для мести. Ты нужна мне. Просто нужна. Здесь.       Снейп ткнул себя пальцем в грудь, в самое сердце.       — И здесь. — он коснулся пальцем виска, — и я не уйду.       И тогда Грейнджер медленно, очень медленно подняла руку и провела пальцами по его щеке.       Жест был нерешительным, но он заставил Снейпа вздрогнуть, как от удара.       — Три года, — прошептала девушка, и ее голос дрогнул: — Я пыталась забыть. Забыть ту ночь. Забыть тебя. Забыть его. Я думала, я смогу.       — Забудь его, — его голос стал тихим и нежным, когда Снейп накрыл ее руку своей, прижимая ладонь к своей щеке, — его больше нет. Есть только ты и я. И этот проклятый снег за окном. Забудь все, кроме этого.       — Манве, — голос Гермионы был тихим, но твердым, — это Северус Снейп. Он… останется. Навсегда.       Эльф склонил свою прекрасную голову в почтительном поклоне.       Глубоком и уважительном.       — Sailavë, herinya, — его голос прозвучал мелодично, как звон хрусталя.        Северус посмотрел на Гермиону и впервые за долгие годы что-то настоящее, теплое и неуклюжее тронуло уголки губ Зельевара. Это была ещё не улыбка, но уже что-то, что отдаленно напоминало её…

Нарцисса

      Закоулки Малфой-мэнора, некогда наполненные гордым шелестом мантий, звоном хрусталя на приемах и холодной усмешкой его хозяина, теперь поглотила иная музыка — музыка забвения.        Тишина здесь была живым, дышащим существом, занимающим всё пространство замка. Пыль медленно оседала на золоченые канделябры, портреты предков на стенах смотрели с немым укором, а отражение в темных витражных стеклах показывало лишь одну — единственную фигуру, бесшумно скользившую по парадной лестнице.        Нарцисса Малфой стала призраком в собственном доме. Ее изящные туфли не издавали стука по мрамору, а ее платья, некогда самые роскошные в магическом Лондоне, стали простыми и темными, словно их хозяйка желала слиться с тенями.       Она была вдовой при живом муже, хозяйкой империи, обратившейся в прах. Ее мир уменьшился до размеров библиотечного кресла у камина, который редко удавалось растопить достаточно жарко, чтобы прогнать внутренний холод.        Одиночество было ее единственным спутником. Оно говорило с ней на языке треска поленьев, скрипа половиц и завывания ветра в печных трубах и настойчиво напоминало ей о сыне, сбежавшем в Европу, спасаясь от позора отца.        О муже, чей разум, и без того поврежденный, окончательно распался в маниакальной погоне за призраком маглорожденной ведьмы.       О себе — леди Малфой, чье имя стало синонимом падения, объектом жалости и злорадства.       Именно в эту гнетущую тишину, словно сквозь щель в самой реальности, и вошел он.       Не с громом и не с поклоном, а с тихим, уверенным шагом лесного зверя, знающего свои права. Его звали Каэлен и он не был волшебником в традиционном понимании.       Он был стражем из древнего норвежского клана «Лунных Псов», чья магия была дикой, первозданной, вплетенной в саму плоть земли и циклы светил.       Он был ликантропом, но не проклятым оборотнем, а носителем древнего дара, тем, кто мог принимать облик волка по своей воле, оставаясь хозяином разума.        Полуволк пришел по следу — темному, искаженному шлейфу магии, что тянулся от Малфой-мэнора.        Он искал темное существо, угрозу, а нашел израненную душу.        Первые дни Каэлен просто наблюдал за леди Малфой, как тень на опушке леса, окружавшего поместье. Видел ее в окне — высокую, гордую женщину с лицом, прекрасным и неподвижным, как маска, но с глазами, полными такой бездонной тоски, что его собственное сердце, привыкшее к простым и ясным законам дикой природы, сжималось от непонятной боли.       Постепенно, ликантроп начал действовать.       Однажды утром на подоконнике кухни, на которой леди Малфой теперь хозяйничала сама, появилась плетеная корзинка с дикой малиной, покрытой инеем.        В другой раз, когда Нарцисса задремала в кресле, замерзая, на ее плечи бесшумно опустилась теплая мягкая волчья шкура, пахшая дымом и хвоей.       Их дружба началась с вопросов о том, как именно ему удалось обойти охранные чары поместья и с его молчаливой улыбки, потом Каэлен стал появляться в библиотеке, сидя в кресле напротив и его молчание было насыщенным, полным спокойной силы.       Он не смотрел на нее с жалостью или любопытством и видел в ней человека…       Не громкий титул или тяготящее прошлое, а саму её суть.       Позднее, Каэлен начал говорить тихо, просто, без церемоний, рассказывая Нарциссе о мире за стенами ее тюрьмы.        О свободе бега под полной луной, когда земля упруга под лапами, а ветер поет в ушах одну вечную песню.       О честности стаи, где нет места предательству и интригам, где сила уважается, а слабого защищают.        О чувстве принадлежности к чему-то большему, древнему и дикому.       Он не звал с собой. Каэлен просто распахивал перед внутренним взором Нарциссы дверь в иной мир и показывая, что ее клетка открыта.       И однажды, в ночь, когда луна была огромной и серебряной, а ветер выл, словно оплакивая все потерянные годы, леди Малфой подняла на Каэлена глаза и в ее взгляде не было ни страха, ни нерешительности. Лишь тихая, абсолютная ясность.       — Я хочу это почувствовать, — сказала Нарцисса и ее голос, привыкший отдавать приказы, звучал как просьба и как обет: — Я хочу быть свободной. Как ты. Возьми меня с собой.       Каэлен долго смотрел на нее и в его темных звериных глазах читалась не радость, а огромная, вселенская ответственность.       — Путь обратно будет отрезан, Нарцисса, — предупредил он низким, будто гул земли, голосом: — Ты перестанешь быть той, кем была. Твое тело, твоя душа изменятся навсегда. Это не побег. Это смерть и рождение.       Легкая улыбка тронула бледные губы.        — Я и так умираю здесь по кусочкам каждый день. Я согласна на смерть, если за ней последует жизнь.       И они ушли той же ночью.       Нарцисса не оглянулась на мрачный замок, не взяла ничего из своего прошлого.       На ней было простое шерстяное платье, а на плечах — его плащ.       Она шла за Каэленом по заснеженному лесу и каждый шаг отдалял ее от леди Малфой, приближая к той, кем она могла стать.

***

      Ритуал проходил на скрытой от чужих глаз поляне, залитой лунным светом.       Это был древний обряд единения, добровольного слияния с дикостью.       Нарцисса выпила чашу с дымящимся отваром из серебристой полыни, волчьей ягоды и капли крови Каэлена — крови вожака, предлагающего принять ее в свою стаю и пришедшая к ней боль была всепоглощающей и очищающей.       Она чувствовала, как ломаются и перестраиваются кости, а кожа покрывается густой, шелковистой шерстью цвета лунного света.       Это было не уродливое перерождение, а сбрасывание старой, тесной кожи.       Когда боль утихла, перед Каэленом стояла не бывшая леди Малфой, а великолепная, статная волчица.       Ее шерсть отливала серебром, а в голубых, нечеловечески мудрых глазах светилась вся память о Нарциссе, но очищенная от страданий, наполненная новой, дикой жизнью.        Она подняла голову к холодному лунному диску и издала свой первый тихий вой, наполненный невыразимой радостью освобождения.       Вой серебристой волчицы тут же подхватил Каэлен и его низкий, мощный голос слился с ее воедино, провозглашая о рождении… через отречение и смерть отжившего.

***

      Люциус Малфой, истощенный, больной, окончательно потерявший рассудок в своих бесплодных поисках, вернулся в свой замок через несколько месяцев и нашел его мёртвым.       Безжизненным, застывшим, как гробница.        А на туалетном столике его жены, среди флаконов с духами, лежал один-единственный лист пергамента.       Почерк был изящным, узнаваемым, но в нем чувствовалась несвойственная ему прежде твердость.

      «Люциус, Ты искал не ту душу. Ты охотился за призраком, пока настоящая женщина угасала рядом с тобой. Я ухожу не от тебя. Я ухожу от тюрьмы, которую мы вместе построили. Я больше не леди Малфой. От той, кем ты меня знал, не осталось ничего. Не ищи. Ты не найдешь.

Н.»

      Он бессильно опустился на стул, сжимая в дрожащих пальцах этот листок.       Его мания, его одержимость обернулись против него самого. Люциус потерял всё.       Состояние, репутацию, рассудок. И теперь — ее.       А далеко-далеко, в бескрайних норвежских лесах, где снег искрился под луной, а воздух был чист и остёр, бежала по снежной целине пара волков.       Один — огромный, темный, как сама ночь, сильный и уверенный.        Другая — грациозная, с серебристой шерстью, в которой играл лунный свет, с глазами цвета зимнего неба, полными мудрости былой жизни и дикой, первозданной радости настоящего.       Больше никто не звал её Нарциссой… теперь её звали Лунным Светом на Снегу, Тихим Шагом на Рассвете.       Она была свободна.       И наконец-то — по-настоящему жива…       Спасибо за то, что дочитали до конца. С любовью, ваш Автор.