«Укус.»

Укус — это всегда немного неожиданно. Особенно когда ты в школе, в экскурсионном зоопарке, и тебе нечего ждать, кроме очередной унылой лекции о ДНК насекомых и генной инженерии. Но не в этот раз. Питер сидел на корточках у стенда, где выставляли лабораторных пауков, и скучал. А потом — как током прошибло. Он даже не сразу понял, что случилось. Пискнул, хлопнул по руке — но было поздно. На запястье краснело крошечное пятнышко. Место укуса горело, будто под кожей кто-то зажег спичку. Он не закричал, не привлек внимания — скорее, просто резко выпрямился и отступил назад, вжимаясь в других школьников. Всё внутри будто перевернулось. Гудело в ушах. Тошнило. Питер не помнил, как вернулся домой. В какой-то момент мир стал резким и липким, как на старой VHS-пленке. Под ногами — бетон, линолеум, ступени, и всё это как будто плывёт. Он дышал тяжело, будто только что пробежал марафон. Челюсти сводило. Лоб покрылся испариной, а сердце стучало так, будто собиралось пробить грудную клетку. Он зашел в дом как вор, стараясь не издавать ни звука. Дверь щёлкнула. Свет не включал. Тихо, на цыпочках, поднялся по лестнице. От его дыхания стекло в окне запотело. Голова кружилась, ноги дрожали. На секунду показалось, что сейчас просто упадет. И упал бы — если бы не зацепился за перила. Ладонь, будто сама по себе, вцепилась в дерево — и не отпускала. Слишком сильно. Он втянул воздух. Пульс бился в горле. На четвереньках добрался до своей комнаты, хлопнул дверью и… побежал в ванную. Скинул футболку. Включил воду. Горячую, как мог вытерпеть. Пот стекал по спине. Дрожащими пальцами попытался нащупать место укуса, но кожа была горячей, как после лихорадки. Сердце колотилось. — Господи, что за чёрт… В зеркале — он сам, но не совсем. Зрачки расширены, вены будто темнеют, пульсирующие. Он даже лицо какое-то незнакомое. Немного взрослое? Или просто не своё? Он упал на край ванны. На глаза наворачивались слёзы. Паника нарастала, как цунами. Дыхание сбивалось. Он пытался считать: вдох-выдох, вдох-выдох. Не помогало. А потом… наступила тишина. В голове — белый шум. Он просто сидел в этой ванне, насквозь промокший, пытаясь понять: что, чёрт возьми, с ним произошло? И почему тело вдруг чувствуется по-другому. Мощнее. Чужим. Он встал. Подошёл к зеркалу. Протянул руку. Долго смотрел на отражение, как будто ожидая, что оно вдруг моргнёт первым. Не моргнуло. Но внутри — что-то уже проснулось. Ночь пахла мокрым асфальтом и сигаретами с нижнего этажа. Окно с трудом приоткрылось — давно не смазывали петли. Питер стоял на подоконнике, босой, в пижаме, сердце колотилось, как будто он собирался прыгнуть не со второго этажа, а с крыши Эмпайр-стейт-билдинг. Но что-то в нём жгло. Как зуд изнутри. Он не мог больше просто лежать в постели, наблюдая, как стены давят, а тело будто вот-вот взорвётся энергией. Он не хотел будить тётю Мэй. Не хотел объяснять, почему в три ночи у него зрачки — как у совы, а кожа чешется от силы. Не хотел ничего объяснять — ни ей, ни себе. Он просто… должен был выбраться. Перелез. Ощутил под ступнями прохладный шифер. Холод пробирался к лодыжкам, но внутри — кипело. Мир был слишком резким, слишком ярким. Даже в темноте он видел каждый блик от фонаря, каждую песчинку на парапете. Пальцы ног — будто с присосками. Он подумал: «Стоп. Присоски?!» — но не успел договорить внутри себя. Одна нога соскользнула. Он дернулся — инстинктивно схватился за карниз. Тело зависло. Но не рухнуло. Он держался… пальцами. Пятью пальцами. За стену. За бетон. Вертикально. Он даже не соскальзывал. Питер медленно повернул голову, глядя вниз. Под ним был переулок. Тот самый, где обычно шастают кошки, выбрасывают просроченную пиццу и пьют пиво местные безработные. — Я… я серьёзно держусь?.. — прошептал он, и голос прозвучал так нереально, будто говорил кто-то другой. Потом резко сорвался — не вниз, а вверх. Внезапным рывком, как будто тело само решило, что оно — таран. Пролетел пару метров по стене. Ударился плечом. Отскочил. Вцепился в трубу. И всё равно не упал. Он висел. Висел на стене, как какая-то хренова муха. Липкий. Живой. Панически живой. Сердце билось в голове. Он начал сползать, но это было не падение — это было управление. Руки и ноги сами цеплялись, держались. Он как будто чувствовал каждую шероховатость кирпича, каждую трещину под пальцами. — Это не сон. Это не сон! Это точно не сон! — проговорил он. Когда, наконец, добрался до земли — не свалился, а спрыгнул, мягко, как будто знал, куда надо поставить ноги, — он ещё минуту стоял, прижавшись к стене. Дышал, будто вынырнул после долгого нырка. Всё тело дрожало, но не от страха. От возбуждения. От чего-то первобытного, будоражащего. Он резко развернулся и побежал. Не назад, не домой — а в сторону. В сторону ближайшей аллеи. Ноги несли его, будто знали, куда. Он не думал. Просто нёсся. Лужи, мусорки, бетон — не имели значения. Он был быстрее. Сильнее. Ловчее. И каждая мышца тела только подтверждала это. Но спустя полчаса безумной гонки, когда сердце начало уже просто вибрировать в груди, а лёгкие требовали остановки, он свернул в переулок за домом и… упал в мусорный бак. Не из-за глупости — а потому что не рассчитал прыжок. Полетел по дуге, как супергерой, но зацепился за карниз, и — бах! — пластиковые крышки, картоночки, какой-то прокисший бургер и молотый кофе, впитавший в себя запах чужих снов. — ААА! — выдохнул он, сидя по уши в отходах. — Господи, я в этом сдохну. Паук меня укусил, а я умер в мусорке. Это будет лучшая заголовка для газет. Снизу мир пах смертью и старым жиром. Он попытался вылезти. Рука прилипла к краю бака. Он потянулся — и слишком резко вытянулся. Вылетел с усилием, смачно грохнувшись рядом, и долго лежал на асфальте, смотря в небо. — …Вот оно как. А потом пошёл домой. Сбоку, по переулку. Через окно. Осторожно, будто возвращался не с улицы, а из другого измерения. Вода лилась шумно, как будто пыталась заглушить мысли. Он стоял над ванной, не раздеваясь, просто глядя в своё отражение — мокрое, размазанное в запотевшем зеркале, дрожащее от пара. Питер молчал. На футболке — грязь, кровь, след от кетчупа или, может быть, соуса из того злополучного бургера. Липкие волосы, синяк на локте. В глазах — не страх, а растерянность. Слишком много всего. Слишком быстро. Он рванул с себя футболку, словно она жгла кожу, и запрыгнул в душ. Огонь воды был почти реальным — он выставил кран на максимум. Горячо. Обжигающе. Кожа тут же покраснела. Но ему было плевать. Питер тёр себя без разбора, как будто мог стереть весь этот день, просто мылом. Мыл лицо, руки, грудь, волосы. Ладони скользили по коже, оставляя красные полосы. Он почти хрипел от злости. — Что это вообще, чёрт возьми… — прошептал он, задыхаясь от пара. Он не понимал, что именно происходило. Адреналин схлынул — и теперь пришла паника. Вода не смывала ощущение чуждости. Он чувствовал себя… иначе. Как будто в него залезли и переписали под ребрами. Мышцы отзывались не так. Тело было будто более плотным, но легче. Реакции — неестественно быстрыми. Он выключил воду. Ванна стонала от перегретых труб. Комната была залита паром, словно туманом. Он вытер зеркало. И застыл. Его грудь… мышцы. Откуда, чёрт возьми, взялись мышцы?! Он не был жирным. Но сейчас его торс выглядел, как будто он последние полгода качался по три часа в день. Пресс. Плечи. Даже ключицы — будто выточены. — Это ненормально… — выдохнул он. Питер провёл рукой по груди. Кожа казалась новой. Прочной. Под ней чувствовалась сила, которой не было. Он напрягся — и наблюдал, как двигаются мышцы, как в учебниках по биологии. Это было… страшно. И красиво. И странно. Он сел на край ванны, мокрый, дрожащий, с каплями воды, стекающими по позвоночнику. Смотрел на руки. Пальцы были те же, но он чувствовал их по-другому. Будто у него появилось больше «связи» с миром. Будто касание пальца могло почувствовать состав ткани. Он резко вздохнул, рывком встал. Взял полотенце, обмотался им и ушел в комнату. Там, на кровати, валялась та же футболка. Вытянутая и глупая. Он взял её, поднёс к лицу — и… почувствовал. Всё. Каждый запах. Как будто его нос превратился в лабораторию. Кетчуп, грязь, мусор, немного крови, но не его. — Это всё… паук, да?.. — прошептал он. — Ты был радиоактивный. Или мутантский. Или… внеземной, чёрт тебя побери… Он сел, сгорбившись. В комнате было темно, и всё казалось сном. Но когда он поднял руку и пальцем потрогал стену — он почувствовал вибрацию. Часы тикали. Он слышал механизм. Это был не страх. Не эйфория. Это было… начало. И он знал, что больше не сможет жить как раньше. Что-то внутри уже тянуло его обратно. Туда, во тьму, на улицы, на стену, на край крыши.