1. С оперой

Александр Христофорович Бенкендорф. У кого-то это имя вызывает страх, у кого-то — уважение, а кто-то остаётся равнодушен. Что до самого Александра? Всю жизнь он был одинок. Даже не хотел иметь кого-то рядом. Одному — легче. Несмотря на многочисленных кузенов и гувернанток, Александр предпочитал светскому обществу библиотеку, работу или отдых. Очередной день. Очередная работа. Очередные доносы. На третьем листе попался донос на театр. «Следующий опера-балет содержит в себе крамолу, осуждение царской семьи, восхваление декабристов» — так звучал донос. Глава Третьего отделения обязан был реагировать на такое, тем более что эту постановку мог посетить сам император. Вздохнув, Бенкендорф отложил дело и поднялся из-за стола. В театр нужно было ехать лично, а также допросить всех участников премьеры. Взяв десяток жандармов, Александр Христофорович направился в Михайловский театр. Прибыв, он приказал собрать всех участников, а тех, кого не было на месте, — вызвать. Допрос шёл туго. Всё-таки это очень унизительная процедура. Бенкендорф занял кабинет директора театра, вызывая всех по одному. Балерины, хор, оркестр — все говорили одно и то же: они ничего не знают. Балетмейстер — женщина средних лет — тоже не сказала ничего полезного: ей велели ставить — она и ставила. Режиссёра Бенкендорф решил оставить напоследок. Теперь очередь дошла до главной оперной певицы — Анастасии Островской. Молодая девушка, хрупкая, с фарфоровой кожей, голубыми глазами, тёмно-русыми волосами... Бенкендорф сам не понял, как за пару секунд осмотрел её и оценил. Стандартные вопросы вроде «Знаете, зачем вас вызвали? Слышали ли неподобающие разговоры?» ничего не дали. — Знаете, о чём вы поёте? — делая пометки, спросил Бенкендорф. — Я певица, ваше превосходительство. Мне сказали петь — я пою. Если текст нарушает что-то, спросите у либреттиста, — ровно ответила Анастасия. В отличие от других, она не дрожала, не любезничала. Одним словом — держалась гордо. Бенкендорфа это зацепило. Редкость, не более того. Её взгляд был прямым, она не оправдывалась, не зная, за что. Обычно всё было наоборот. Она словно не боялась. — Вы свободны. Идите, — сухо произнёс жандарм. Только к вечеру допрос был закончен. Ничего не было найдено. Ну и слава богу. Но всё же, перестраховываясь, Бенкендорф приказал установить слежку за всеми участниками оперы-балета «Последний наказ». По описанию, постановка была красивой, но некоторые моменты вызвали сомнения, поэтому без споров их убрали. Глава Третьего отделения отчитался на этот счёт императору. Было бы глупо, если бы вправду нашли что-то неблагонадёжное. Премьера — завтра. К слову, царь передумал идти, но приказал Бенкендорфу: — Сходите и убедитесь, что всё соответствует заявленному. Если что — можете остановить представление. Так прозвучал приказ государя. Завтрашний вечер обещал быть очень интересным. Особенно интересной должна была оказаться главная певица. Она скрыто наглела, но при этом говорила факты. Интересная особа.

***

Анастасия Николаевна Островская. В стенах театра это имя было как лучик солнца. Девочка, жившая во Франции, потерявшая мать и приведённая сюда, была невероятной. Её голос чаровал, манил, дарил новую жизнь. Даже директор театра назвал её восходящим солнцем. Но это всё на публике, а вот за кулисами... — Он мне и говорит: «Вы знаете, о чём поёте?» Нет, блин, я дура! — Сидя перед зеркалом, возмущалась Настя. — А ты что? — Надя, близкая подруга Настеньки, взволнованно спросила, устроившись на диванчике рядом. — Да я отшутилась, сказала, что пою то, что дали. — Островская отмахнулась, раскачиваясь на стуле. Жизнь прекрасна! Сначала живи во Франции, потом, с Божьей помощью, доберись до Российской империи после смерти матери. В итоге окажись на попечении её бывшей подруги — та тебя воспитает, в театр пристроит, да ещё и с её дочкой подружишься! Наденька стала одной из самых близких подруг. Она, как и её мать, балерина, а Настя — оперная певица. Прекрасный дуэт! — Бездельничаете? — Как гром среди ясного неба, раздался строгий голос. Настю испугало так, что она вместе со стулом грохнулась на пол. — Ну, тётя Лиза, зачем так пугать! — Певица возмущалась, лёжа на полу, а Надя хохотала над этой сценой. — Сама виновата. Иди репетировать. — Елизавета Сергеевна произнесла уже спокойнее. Настя кое-как поднялась, сдерживая новую волну возмущения — за него можно было и по шее получить. Отряхнувшись, Островская направилась к выходу, избегая взгляда тёти. Идя по коридору к залу, Настя прокручивала в голове последние события. Во-первых, они с Надей чуть не спалили шторы (но это ерунда). Во-вторых, кто-то пишет доносы. В-третьих, жандарм, допрашивавший их, оказался сносным — простил её «маленькую шалость». Ну не удержалась она, заявила, что невиновна! С кем не бывает? Зато весело. В коридоре Настю перехватил либреттист и пробурчал пару наставлений, которые она пропустила мимо ушей. До премьеры оставалось три часа. Уже через час начнут съезжаться гости... Страшно, но безумно волнительно! Ведь Настя впервые будет главной — и единственной! — певицей. Разве можно грустить?

***

Репетиция — пройдена. Похвалы — получены. В принципе, она готова.

***

Платье нежно-розовое, волосы распущены, лишь передние пряди собраны сзади. Заколки в виде цветов дополняли образ. Всё как в сказке... И пусть она никогда не кончается! Занавес поднялся.

***

В ложе у самой сцены сидел Бенкендорф, попивая вино. Анастасия Островская... Главная звезда вечера уже начала сиять. Александр редко вникал в пьесы — его дело было не допускать беспорядков. Но сейчас... Её голос заставлял слушать. Лёгкий, но проникающий в самую душу, будто пускающий корни цветок. Всё представление глава Третьего отделения провёл, не отрываясь. Она — ангел. Ангел музыки. Когда стихли аплодисменты, Бенкендорф подозвал помощника: — Фёдор, закажи белые лилии и передай их Островской. Тот молча кивнул — приказ надо выполнить немедленно.