Суббота в Раю

Первый луч солнца, упрямо пробившийся сквозь щель между тяжёлыми портьерами, медленно прополз по стене, осветил спинку кресла и наконец упал на лицо Алисы. Она зажмурилась, не открывая глаз, и попыталась зарыться глубже в подушку. Но сознание уже возвращалось, принося с собой обрывки вчерашнего: вспышки страсти, его хриплый шёпот, ощущение полного растворения в другом человеке. Она лежала на боку, прижавшись лбом к его спине, и сквозь тонкую ткань футболки чувствовала ритмичное, спокойное движение его рёбер. Пахло им — его шампунем, его кожей, едва уловимым ароматом пота и секса, который теперь казался таким родным. Медленно, стараясь не шелохнуться, она приподняла голову и стала разглядывать его. Спина, широкая и сильная, с неглубокими царапинами — следы её вчерашних ногтей. Прядь тёмных волос на затылке, выбившаяся и лежащая не по правилам. Таким — разбросанным, беззащитным, без намёка на привычную скованность — она видела его впервые. Щемящее чувство нежности, острое и почти болезненное, сжало ей горло. Он пошевелился, глубоко вздохнул и перевернулся на спину. Его веки дрогнули, потом медленно поднялись. Серые глаза, обычно ясные и пронзительные, были затуманены сном. Он моргнул, фокусируясь, и его взгляд упал на неё. И прежде чем его мозг успел проснуться окончательно и надеть привычную маску, его тело среагировало само. Он потянулся к ней, его рука скользнула по её плечу, и он притянул её к себе, находя её губы своими в сонном, тёплом, влажном поцелуе. В нём не было страсти, только глубокое, безотчётное «ты здесь, и это правильно». — Доброе утро, — прошептала она, уже чувствуя, как по её коже разливается тепло. —М-м... — было всё, что он смог издать, зарываясь лицом в её шею и снова закрывая глаза. — Который час? Алиса потянулась к телефону на тумбочке.— Без пятнадцати двенадцать. —Идеально, — его голос был хриплым от сна. — Значит, у нас ещё полдня впереди. Они валялись в постели ещё с полчаса, не говоря ни слова. Он лежал на спине, а она устроилась у него на груди, слушая, как под её щекой бьётся его сердце. Его пальцы лениво перебирали её волосы, распутывая ночные колтуны. Это была не просто лень, а глубокая, насыщенная лень, которую можно было чувствовать каждой клеткой. Наконец он решился нарушить идиллию. —Завтрак? — предложил он, и в его голосе снова появились знакомые, собранные нотки. —Только если с доставкой в постель, — лениво потянулась она. —Как скажешь, принцесса. Заказ был сделан, и пока они ждали, Артём с присущей ему педантичностью превратил беспорядок из подушек в подобие гнезда, аккуратно расставил на прикроватной тумбочке стаканы с водой. Алиса же, напротив, устроила вокруг своей половины кровати творческий хаос из сброшенного одеяла и разбросанной одежды. Когда поднос с кофе, свежими круассанами, ягодами и маленькими баночками джема прибыл, Артём разложил всё с такой же точностью, будто готовился к важной лекции. Каждая крошка казалась ему личным оскорблением. — Цыплухина, это вандализм, — он с показным ужасом наблюдал, как она отламывает кусок круассана, и вокруг её тарелки мгновенно образуется снежное поле из крошек. —Это жизнеутверждающий беспорядок, Артём Тимурович, — парировала она, намеренно стряхивая ещё немного масляных крошек на простыню. — Ты должен это принять. Как неотвратимую силу природы. Как дождь. Он покачал головой, но в уголках его глаз собрались лучики смешинок. Молча, он зачерпнул кончиком ножа каплю малинового джема и с невозмутимым, профессорским видом нанёс её ей на кончик носа. Алиса застыла с открытым ртом от неожиданности, затем фыркнула и попыталась стереть джем тыльной стороной ладони, только размазав его по щеке. Он наблюдал за её вознёй, и его сдержанная ухмылка постепенно переросла в тихий, грудной смех. В этот момент он был не Артёмом Тимуровичем, а просто Артёмом — парнем, который может позволить себе вот так вот, по-дурацки, дурачиться с девушкой за завтраком. — Мстительный, — обвинила она, уже смеясь. —Справедливый, — поправил он, протягивая ей салфетку. После завтрака он посмотрел на неё, всю в крошках и размазанном джеме, и вздохнул. —Ну что, грязнуля, пошли отмываться. Он отрегулировал воду, и вскоре пространство кабины заполнилось густым, обволакивающим паром. Алиса рвалась первой подставить лицо под горячие струи, но он мягко отстранил её. — Потерпи, — сказал он, и его руки легли ей на плечи, разворачивая её спиной к себе. — Сначала спина. Самое грязное место. Она ожидала страсти, но получила нечто иное. Его движения были не любовными, а... заботливыми. Он налил в ладонь гель для душа с его строгим древесным ароматом, растёр его между ладонями и начал втирать ей в спину. Сначала просто ладонями, широкими, плавными движениями от плеч к пояснице, разминая напряжённые мышцы. Потом костяшками пальцев, проходя вдоль позвоночника, заставляя её непроизвольно выгибаться и тихо постанывать от наслаждения. — Здесь болит? — спросил он, найдя особенно твёрдый узелок под лопаткой. —М-м-м... Ты волшебник, — прошептала она, закрывая глаза и полностью отдаваясь его рукам. Он мыл её, как драгоценность. Тщательно, не спеша. Его пальцы прошлись по её рукам, тщательно промыли каждую подмышку, скользнули по бокам. Всё это он делал с сосредоточенным, серьёзным видом, будто выполнял важную миссию. Алиса стояла, покорная, чувствуя, как с её кожи под его пальцами смывается не только гель, но и все остатки скованности, все барьеры. Затем он повернул её к себе. Вода стекала с её волос по лицу, и она, не выдержав, набрала в ладони пены и дунула ему прямо в лицо. — Невыносимая, — проворчал он, смывая пену, но его руки уже тянулись к шампуню. — Голову наклони. И начался самый нежный и в то же время самый смешной ритуал. Он намылил ей волосы, и его длинные, ловкие пальцы принялись массировать её кожу головы. Сначала она просто стонала от блаженства, но потом заметила его сосредоточенное, почти научное выражение лица. Он водил пальцами по её черепу с такой серьёзностью, будто читал лекцию по анатомии. — Ты так сосредоточен, — рассмеялась она, пытаясь поймать его взгляд. —Процесс требует внимания, — невозмутимо ответил он, продолжая своё дело. — Иначе неравномерно промоется. Она не выдержала и, набрав в рот воды, попыталась пустить ему в грудь тонкую струйку. Он отпрянул с комичным ужасом. —Варварка, — констатировал он, но наконец-то улыбнулся по-настоящему, широко и открыто. — Ладно, давай смывать. Он помог ей смыть пену, бережно откинув её голову назад, придерживая ладонью её лоб, чтобы вода и шампунь не попали в глаза. Потом настала её очередь. Алиса принялась мыть его. Её движения были менее умелыми, более неуверенными, будто она боялась пропустить какой-то сантиметр или, наоборот, нажать слишком сильно. Мочалка скользила по мокрой коже, и Алиса наконец позволила себе рассмотреть его — не украдкой, а открыто, с тем восхищением, которое всё это время прятала за дерзостью и шутками. Вода стекала с каштановых волос, и девушка вновь увидела его лицо без привычной строгости — расслабленное, с каплями воды на длинных ресницах, которые делали его серые глаза ещё более пронзительными, даже сейчас, когда они были прикрыты полумесяцами влажных век. Его черты, обычно собранные в маску преподавательской непроницаемости, сейчас были мягкими. Сильная линия подбородка, упрямый изгиб губ, на которых играла лёгкая улыбка, — всё это складывалось в портрет не идеального, а настоящего, живого мужчины, и он был прекрасен именно этой настоящестью. Её взгляд скользнул ниже, и студентка продолжила мылить его. Она водила мочалкой по его телу, и её охватило странное, почти жадное желание. Плечи, достаточно широкие, чтобы чувствовать себя в безопасности. Грудь, упругая и сильная под её ладонью, с ровным, спокойным биением сердца где-то внутри. Мышцы спины и рук не были грубыми глыбами, а перетекали друг в друга плавными, живыми волнами, когда он двигался. Его живот был плоским и твёрдым, но без резких, прорисованных линий, и от мысли о том, чтобы прикоснуться к нему губами, у неё перехватило дыхание. Это была не выставочная картинка из журнала, а тело, созданное для того, чтобы его чувствовали — сильное, тёплое, отзывчивое на прикосновения. И Алиса чувствовала. Чувствовала каждую впадину и выпуклость, каждый напрягшийся мускул под скользкой кожей. Ей хотелось впиться губами в чувственный изгиб его ключицы, провести языком по небольшому скоплению родинок у него на боку, ощутить вкус его кожи — смеси воды, геля и чего-то неуловимого, что было просто им. Алиса хотела обнять его так, чтобы запомнить форму каждой мышцы спины, вцепиться пальцами в упругие ягодицы и почувствовать, как всё его тело откликается на её дерзость. Он был не просто красивым. Он был съедобным. И в этот момент она поняла, что голодна. Руки Артема, скользкие от воды и геля, обхватили её за талию, легко приподняв и прижав к себе так, что их тела слились под струями воды. — О чём задумалась так глубоко, Цыплухина? — его голос прозвучал прямо у её уха, низко и с лёгкой хрипотцой, и от этого по её спине пробежали мурашки. Это был уже не просто поцелуй, который последовал за этими словами. Это было молчаливое единение, подтверждение, благодарность и обещание, данное без единого слова. Когда они наконец вышли, закутанные в огромные пушистые полотенца, кожа у них была красной от горячей воды, а на душе — так светло и спокойно, как не бывало, кажется, никогда. На улицу они выбрались уже ближе к двум часам дня. Алиса надела новые, красивые, но, как вскоре выяснилось, невыносимо тесные кожаные сапоги на небольшом каблуке. Первые полчаса она чувствовала себя королевой. Они шли по расчищенным тротуарам, он держал её за руку в тёплой перчатке, и студентке не нужно было оглядываться по сторонам, боясь чужого взгляда. Артем показывал ей город, и его рассказы были полны не сухих фактов, а живых деталей и маленьких историй, которые заставляли её смеяться. Но к трём часам ноги начали предательски ныть, а на правой пятке выступило красное, болезненное пятно. Она старалась не менять походку, не хромать, но её лицо стало напряжённым. Артём заметил это мгновенно. Он всегда замечал малейшие изменения в её состоянии. —Всё? — коротко спросил он, останавливаясь посреди пешеходной улицы. —Да нет, ерунда, — попыталась отмахнуться она, — просто немного... Преподаватель не стал слушать оправданий. Следующее, что она поняла, — её ноги снова оторвались от земли. Он, не проронив ни слова, подхватил её на руки, как тогда, под проливным дождём. Только сейчас над ними было ясное небо. Было немного неудобно из-за объёмных курток, но он, не обращая внимания на вес, уверенно понёс её. И девушка, обняв его за шею, хохотала, а прохожие оборачивались и улыбались. — Артём Тимурович, положи меня! Все смотрят! — шептала она, пылая от смущения. —Пусть смотрят, — абсолютно невозмутимо парировал он, не сбавляя шага. — Будут знать, что у меня самая капризная студентка на всём курсе, которая не умеет выбирать обувь. И самая красивая, — добавил он уже тише, только для неё. Он зашёл в первый же попавшийся обувной магазин. Внутри царил приятный хаос из коробок и ярких витрин. Пахло кожей и теплом. Он посадил её на пуфик и, присев на корточки, сам снял с неё злополучные сапоги, внимательно осмотрел натёртую до крови пятку, и его лицо стало серьёзным. — Ничего серьёзного, но гулять сегодня больше не сможешь. Выбирай новое. Алиса с энтузиазмом принялась за примерку. Но всё шло не так: удобные угги были ужасного цвета, элегантные зимние сапоги не сходились на её икрах, а все красивые ботинки оказывались такими же тесными. С каждой новой парой её энтузиазм таял, а разочарование росло. Она уже готова была сдаться и купить первую попавшуюся пару. И тут её взгляд упал на стойку с домашними тапками — уютными, меховыми, с смешными мордочками животных. Она взяла в руки пару — розовые, с огромными кошачьими глазами. — Ну что, Артём Тимурович? — с вызовом спросила она. — Мой новый зимний шик? Он оценивающе посмотрел на тапки, потом на её смущённое, но озорное лицо. Затем его взгляд скользнул по стойке, и Артем взял соседнюю пару — синие тапки с ушами таксы, своего размера. — Пробейте, пожалуйста, и эти тоже, — с убийственной серьёзностью сказал он консультанту, показывая на обе модели. Алиса залилась таким искренним, звонким смехом, что даже строгая консультант не выдержала и улыбнулась. Через пять минут они выходили из магазина. Под зимними куртками, в джинсах и дурацких меховых тапках они были похожи на двух сумасшедших, но им было всё равно. Алиса снимала на телефон их ноги в этом нелепом дуэте на фоне заснеженных улиц. — Мы выглядим как пара окончательно спятивших дураков, — констатировала Алиса, доставая телефон, чтобы снять их ноги в этом нелепом дуэте на фоне величественного Спасо-Преображенского монастыря. —Мы и есть пара окончательно спятивших дураков, — согласился Артём, неожиданно приобняв её за талию и притянув к себе для быстрого, стремительного поцелуя, невзирая на прохожих. — И я ни на что это не променяю. Их следующей остановкой стал блошиный рынок. Среди старых книг, советских значков и потрёпанных игрушек они почти одновременно увидели два брелока — два маленьких плюшевых корги, до боли напоминавших Бублика. Они переглянулись, и без лишних слов Артём протянул продавцу купюру. Теперь у них были парные брелоки. Маленький, смешной, но такой важный символ их общего «мы». К вечеру они нашли скамейку с видом на Волгу. Садилось солнце, окрашивая воду и небо в нежные персиковые и золотые тона. Алиса прижалась к нему, положив голову на плечо. Они молчали, и это молчание было густым, сладким и абсолютно комфортным. Оно было наполнено шелестом листьев, криками чаек и биением их сердец. — Знаешь, — начала она, ломая тишину, — а о чём ты мечтал, когда был на втором курсе, как я сейчас? Артём на секунду задумался, глядя на уходящее за горизонт солнце. —Мечтал? — он усмехнулся, и в его голосе послышались знакомые, лекционные нотки, но смягчённые нежностью. — Я мечтал, чтобы в сутках было часов сорок, не меньше. Я тогда учился сразу на двух специальностях — менеджмент и юриспруденция, был президентом студенческого совета и организовывал столько мероприятий, что сейчас даже страшно вспомнить. Больше всего на свете я боялся, что эта сумасшедшая, кипучая, неповторимая студенческая жизнь когда-нибудь закончится. Алиса смотрела на него, слушая. Она представляла его не строгим Артёмом Тимуровичем, а таким же задорным, амбициозным и немного сумасшедшим студентом, как она сама. —И? — тихо спросила она, боясь спугнуть его откровенность. —А она не закончилась, — он повернулся к ней, и в его глазах горел тёплый, редкий огонь, огонь человека, говорящего о своём призвании. — Я просто... сменил роль. Теперь я не просто участвую в жизни университета, я во многом её создаю. Мои проекты, мои студенты, их победы, их провалы, их рост... Это та же самая энергия, то же самое кипение, та же самая жизнь. Просто теперь я вижу её с другой стороны. Моя мечта сбылась самым неожиданным образом. Я остался в этом мире. Навсегда. Он говорил это с такой гордостью и искренней, неподдельной любовью к своему делу, что Алиса почувствовала, как у неё сжимается горло. В этот момент она видела не просто преподавателя, а человека, нашедшего своё место в жизни. И это было невероятно притягательно. Возвращаясь в отель, она, засмотревшись на зажигающиеся огни в окнах, споткнулась о невысокий бордюр. Артём, как истинный джентльмен, мгновенно подал ей руку, чтобы помочь сойти. —Благодарю вас, месье, — скоморошески пропела она, делая реверанс в своих дурацких тапочках. —Всегда к вашим услугам, мадемуазель, — с невозмутимым видом ответил он, поднося её руку к своим губам в пародийном поцелуе. Вечером они не пошли в ресторан. Они заказали в номер огромную пиццу Пепперони, забрались на большую кровать, включили какой-то идиотский комедийный сериал и просто валялись. Они смеялись над глупыми шутками, кидали друг в друга хлебные палочки, спорили о сюжете и просто были вместе. Никакой страсти, только лёгкость, покой и ощущение, что так и должно быть. Алиса уснула первой, уткнувшись носом в его тёплую, пахнущую им и пиццей футболку. Её дыхание было ровным и глубоким. Артём ещё долго лежал, не в силах заснуть, одной рукой обнимая её, а другой переключая каналы с пультом. Он чувствовал её вес на своей руке, тепло её тела, слышал её тихое посапывание и тот абсолютный, непривычный покой, что поселился у него внутри, вытеснив всю привычную тревожность. Он прижался губами к её макушке, вдыхая запах её шампуня, смешанный с ароматом дневного ветра и вечерней пиццы, и подумал, что, возможно, рай — это не место, а время. И имя ему — суббота.