Сто километров от дома

Он проснулся первым, но не от холода и не от тревоги. Просто почувствовал, что её рука, которая всю ночь лежала у него на груди, соскользнула куда-то в сторону, и без этого прикосновения спать стало как-то неправильно. Артём приоткрыл глаза. В номере было ещё темно — шторы задернуты плотно, ни единой щёлочки. Он повернул голову, разглядывая её силуэт. Алиса спала на боку, лицом к нему, и даже во сне казалась какой-то... своей. До невозможности. До щемящей боли в груди. Он не стал ждать, пока она проснётся сама. Осторожно, чтобы не напугать, наклонился и поцеловал её — сначала в лоб, потом в кончик носа, потом в губы. Коротко, почти по-детски. — М-м-м... — протянула она, не открывая глаз, но уголки её губ поползли вверх. — Так вот ты какой... утренний Артём Тимурович. — А ты думала, я просыпаюсь с докладом на тему «Почему ты должна вставать»? — усмехнулся он, убирая прядь волос с её щеки. — Спи ещё. Я в душ. Она что-то промычала в подушку и снова провалилась в сон. В душе было горячо и уютно. Артём стоял под струями дольше обычного, позволяя себе эту маленькую слабость — никуда не спешить, просто чувствовать, как вода смывает остатки сна. Он думал о том, как хорошо было вчера. Как она смеялась над тапками. Как они ели пиццу в кровати и спорили, кто из персонажей сериала больший идиот. Как она уснула у него на груди, а он ещё долго гладил её по волосам и смотрел в потолок, думая: «А ведь так можно? Так — можно?» Выходя из душа, он накинул полотенце на пояс и машинально отдёрнул край шторы — проверить, какая погода. И замер. За окном было серо. Не просто пасмурно, а тяжело, свинцово, как перед чем-то долгим и неприятным. Небо нависало над городом сплошной ватной массой, деревья гнулись под порывами ветра, а по стеклу уже стекали первые косые капли. Он достал телефон, открыл прогноз. «Метель, усиление ветра до 15 м/с, видимость на трассе — до 200 метров». — Чёрт, — выдохнул он одними губами. Внутри что-то неприятно кольнуло. Он не боялся водить, но ехать четыре часа в такую погоду, да ещё с ней в машине, да ещё когда каждый лишний час на трассе — это риск быть замеченным, опоздать, что-то не успеть... Мысль оборвалась. Он заставил себя выдохнуть и отложил телефон. «Всё будет нормально. Просто день будет сложнее, чем вчера. И что с того?» Он прошёл к столику, налил воды из графина в стакан, собираясь поставить на тумбочку у кровати — чтобы она проснулась и сразу могла выпить. И уже с этим стаканом в руке вернулся в спальню. Алиса ещё спала. Но теперь она лежала иначе — съёжившись, подтянув колени к груди, будто замёрзла. Или будто ей снилось что-то нехорошее. Артём обратил внимание на её лицо: внутренние уголки бровей были чуть приподняты, придавая ей выражение тревожное, почти детское. Такое лицо бывает у маленьких девочек, которые вот-вот расплачутся, но ещё держатся. «Лишь бы день прошёл нормально», — подумал он, сам не зная, кому адресует эту мысль — себе, судьбе или просто пустоте за окном. Он постоял несколько секунд, глядя на неё. На то, как её ресницы чуть подрагивают. Как губы слегка приоткрыты. Как прядь волос прилипла к щеке. И не заметил, как засмотрелся. Алиса открыла глаза. Моргнула. Увидела его — стоящим рядом со стаканом воды, смотрящим на неё с каким-то странным, слишком внимательным выражением. — Ты... за мной наблюдаешь? — её голос был хриплым от сна, но в нём уже пробивалась привычная насмешка. — В моём контракте, кажется, не было пункта «утренний стриптиз со стаканом воды». Он усмехнулся, протягивая стакан. — Пей, Цыплухина. И не умничай. Она села на кровати, натянув одеяло на грудь, и потянулась к стакану. Их пальцы встретились. И в следующую секунду — Артём сам не понял, как это вышло, то ли стакан оказался слишком скользким, то ли он не рассчитал силу, то ли просто утро решило, что им обоим нужно хорошенько встряхнуться, — стакан выскользнул у него из рук. Звук бьющегося стекла в утренней тишине прозвучал как выстрел. Вода разлетелась по паркету, осколки брызнули в стороны. Артём на секунду замер — не от испуга даже, а от какого-то глупого, иррационального ужаса. В голове пронеслось: «Это знак. Это плохая примета. Сегодня всё пойдёт не так». Но в следующее мгновение он услышал её смех. Алиса смеялась — сначала тихо, потом громче, запрокинув голову и прижимая ладонь ко рту. В её глазах блестели слёзы, но это были слёзы не боли и не страха. Она смеялась. — Артём Тимурович, — выдохнула она сквозь смех. — Вы что, решили повторить тот вечер на кухне? Тогда я дважды чай пролила, а теперь вы стакан разбили. Мы квиты. Он уставился на неё, всё ещё держа в руке ничего — воздуха, который секунду назад был стаканом. А потом до него дошло. Та самая первая ночь. Дождь. Бублик. И она, сидящая на его кухне в его свитере, такая растерянная и такая смешная, когда её штаны всё время сползали, а чай почему-то никак не хотел оставаться в чашке. И он тогда бесился. А теперь — нет. Он выдохнул. Тоже усмехнулся. — Мы не квиты, — сказал он, опускаясь на корточки и собирая осколки. — У тебя было два попадания, у меня — одно. Счёт не в мою пользу. — Будете отыгрываться? — спросила она, свешиваясь с кровати и наблюдая, как он аккуратно складывает осколки на салфетку. — Обязательно, — ответил он, поднимая на неё глаза. — Как только вернёмся в город. Берегитесь, Цыплухина. Она улыбнулась. Он улыбнулся в ответ. И на секунду показалось, что всё нормально. Что утро не разбилось вместе со стаканом, а просто слегка помялось — как кошка, которая неудачно спрыгнула с подоконника, но уже отряхивается и делает вид, что так и было задумано. Артём выбросил осколки, вытер пол. А потом посмотрел в окно. Метель начиналась прямо на глазах. «Всё будет нормально», — повторил он про себя, уже без всякой уверенности. Потом повернулся к Алисе и сказал тем самым ровным, спокойным голосом, который она так хорошо знала: — Собирайся. Нам пора. Они вышли из отеля в восемь утра, и ветер ударил в лицо сразу, будто только и ждал их за дверью. Алиса натянула капюшон до самых бровей, спрятала руки в карманы и молча шла за Артёмом к машине. Снег уже не просто летел — он стелился низко, зло, хлестал по щекам мелкими колючими крупицами, заставляя щуриться даже через несколько метров. Ей казалось, что они идут до парковки целую вечность, хотя на самом деле — не больше минуты. Артём открыл ей дверь, подождал, пока она заберётся внутрь, захлопнул и обошёл машину. Со стороны водителя он задержался на пару секунд, глядя на небо — такое низкое, будто его придавили сверху бетонной плитой. Потом сел за руль, завёл двигатель, включил печку на полную и фары. — Ну что, — сказал он, бросив взгляд в зеркало заднего вида и сдавая назад, — поехали. Дворники скребли по лобовому стеклу с отчаянным, усталым звуком. Снег валил стеной, и даже ближний свет почти не пробивал эту белую кашу. Алиса смотрела на дорогу — вернее, пыталась разглядеть хоть что-то кроме кружащейся мути перед капотом — и постепенно переставала дышать. В груди росло тревожное, липкое чувство, которое она знала по экзаменам: когда вопрос сложный, времени мало, а ты смотришь на преподавателя и надеешься, что он хотя бы кивнёт в нужную сторону. Она повернулась к нему. Посмотрела прямо, требовательно, чуть прикусив губу — тем самым взглядом, который обычно приберегала для самых отчаянных моментов на семинарах. Артём почувствовал этот взгляд, даже не поворачивая головы. Усмехнулся краем губ — не насмешливо, а скорее устало-одобрительно. — Не смотри на меня так, Цыплухина, — сказал он тем самым голосом — ровным, спокойным, чуть с лекторской хрипотцой. Тем самым, от которого у неё на первом курсе мурашки бежали по спине. — Выбора у нас нет. Он вывернул руль, объезжая что-то, чего Алиса даже не увидела. — Завтра круглый стол. Я — модератор. У меня курсовые на проверке, три дипломника с неотложными вопросами, и один из них, кажется, решил, что я его личный тьютор и может звонить в любое время суток. — Он сделал паузу, переключая скорость. — И Бублика надо забрать. Марк, если я не приеду сегодня, обещал скормить его своим ирокезам. Алиса фыркнула, но он продолжил, не дожидаясь реакции. — У тебя завтра первая пара. Методология. Юрий Павлович, если ты пропустишь, не то что пересдачу — на лекции тебя больше не пустит. Я его знаю. — Откуда? — тихо спросила она. — Мы на одной кафедре. Он до сих пор помнит, как я опоздал на его пару в две тысячи семнадцатом. Алиса не сдержала улыбку. Представила его — молодого, наверное, ещё более самоуверенного, чем сейчас, вбегающего в аудиторию под недовольное бурчание старого препода. Картинка вышла тёплой и почему-то очень домашней. Артём тем временем бросил на неё короткий взгляд — всего на секунду, но она успела заметить, как его лицо стало серьёзнее. — Так что, Алиса Алексеевна, — продолжил он, и в его голосе вдруг проступила та самая твёрдая, железная нотка, которую она слышала только в самые ответственные моменты. — Никак мы не можем здесь остаться. Хоть метель, хоть потоп. Но... Он помолчал. Снег за окном уплотнился, превратившись в сплошную белую стену. Машина ехала медленно, почти ощупью. — Но что бы ни происходило, — сказал он, и каждое слово легло между ними тяжёлым, надёжным камнем, — я сделаю всё, чтобы мы доехали в целости и сохранности. Это не обсуждается. Алиса молча кивнула. Ей вдруг стало спокойно. Не потому, что метель перестала её пугать, а потому, что он сказал это — ровно, без пафоса, как констатировал факт. Как говорил на лекциях: «Зимой температура опускается ниже нуля, вода замерзает, это не магия — это физика». Только сейчас это была не физика. Это был он. — Первая остановка — завтрак, — объявил Артём, сворачивая на трассу. — В первой же кафешке, которая попадётся. Посмотрим прогноз, отдышимся. Может, метель ослабнет, пока мы едим. Она только кивнула, сжимая в кармане куртки его запасные ключи, которые так и не вернула. Металл был холодным, но почему-то грел. Кафе оказалось маленьким, придорожным, с облупившейся вывеской и запахом жареного лука и кофе, который чувствовался уже на пороге. Внутри было пусто — только за дальним столиком дремал водитель фуры, уронив голову на сложенные руки, да барменша с усталыми глазами лениво протирала стойку. Окна запотели так, что за ними не было видно ничего, кроме размытых пятен света от собственных же ламп. Они сели в углу, у окна, которое выходило на парковку и — в теории — на дорогу. Артём заказал кофе, яичницу, тосты. Алиса попросила тот же самый омлет, что он готовил ей в первую ночь, и он посмотрел на неё с лёгким удивлением, но ничего не сказал. Пока ждали заказ, он достал телефон, проверил карту, прогноз — ничего не изменилось. Метель обещала не стихать до вечера. Он отложил телефон экраном вниз, провёл ладонью по лицу и уставился в запотевшее окно. — Знаешь, о чём я думаю? — спросила она, крутя в пальцах салфетку. — О чём? — Как было бы нелепо, если бы прямо сейчас, в этой кафешке, посреди метели, мы кого-нибудь встретили. Он перевёл взгляд на неё. В уголках его глаз собрались лёгкие, едва заметные морщинки — не то от усталости, не то от попытки не рассмеяться. — Кого, например? — Ну... — она закатила глаза к потолку, изображая глубокую задумчивость. — Ивана Анатольевича. С женой. Они влюблённо едят пончики и обсуждают твою диссертацию. — Жена Ивана Анатольевича ненавидит пончики. И меня, кажется, тоже. — Тогда... твоих дипломников. Всех троих. Они сидят за соседним столиком, строят графики на салфетках и делают вид, что не узнали нас. Артём усмехнулся, но взгляд его при этом снова скользнул по залу — быстрым, цепким движением, от двери к стойке, от стойки к окну, от окна к выходу. Алиса заметила. Она всегда замечала, когда он проверял пространство — как будто сканировал его на предмет опасности. — Или... — Она понизила голос до трагического шёпота. — Или Слава. С огромным букетом цветов, который он купил, конечно же, не мне. А продавщице вон той, с синими волосами. — У неё розовые, — поправил Артём, не глядя. — Ах да. Розовые. И у неё коленки дрожат, потому что Слава — мужчина её мечты. — Цыплухина, — он наконец повернулся к ней, и в его серых глазах мелькнуло что-то тёплое, несмотря на эту вечную его настороженность. — Ты издеваешься надо мной. — Немного, — честно призналась она. — Но тебе идёт. Он хотел что-то ответить, но тут принесли завтрак. Разговор ненадолго прервался: они ели, перебрасываясь короткими фразами о том, что яичница пересолена, кофе слишком горячий, а масло — явно не первой свежести. Но каждый раз, когда замолкали, Артём снова оглядывался. Алиса видела, как напряжены его плечи — даже через толстый свитер. Как он держит вилку чуть крепче, чем нужно. Как его взгляд то и дело возвращается к окну — к этой белой круговерти, которая не собиралась останавливаться. Она положила ладонь на стол, рядом с его рукой, но не коснулась. Просто положила — молчаливое «я здесь». — Ты очень нервничаешь, — тихо сказала она. Не вопрос — утверждение. Он бросил на неё короткий взгляд, потом снова уставился в тарелку. — Не нервничаю, — ответил ровно. — Оцениваю ситуацию. — Артём. — Что? — Ты оглядываешься чаще, чем Бублик перед грозой. Он замер на секунду, потом — нехотя, будто признавая поражение — опустил плечи. — Я просто... — начал он и запнулся. — Ты боишься не метели, — продолжила за него Алиса. — Ты боишься, что кто-то увидит. Что кто-то поймёт. И что тогда всем нам — конец. Он молчал. Это было красноречивее любых слов. — Послушай, — она накрыла его пальцы своей ладонью, и он не отстранился, но и не сжал в ответ — просто позволил им лежать. — Я не знаю, что случится сегодня. Может, мы застрянем в этой кафешке до вечера. Может, метель снесёт все дороги, и нам придётся ночевать в машине. Может, мы никуда не доедем и Бублик обидится на нас до конца своей коргиной жизни. Но то, как ты сейчас себя накручиваешь... Она сделала паузу, подбирая слова. — Ты перегоришь, Артём. Раньше, чем мы доедем до первого поста ГАИ. А ты мне нужен живой, вменяемый и без нервного тика, — сказала Алиса, сжимая вилку так, будто собиралась ею защищать его от всего мира. — Понял? Артём замер. Не просто замолчал — замер целиком, с вилкой, на которую уже намотал остывшую яичницу, с открытым ртом и с выражением лица, которое она никогда раньше не видела. Огромные глаза. Приподнятые брови. Идеальная маска человека, который только что услышал нечто, взрывающее все законы мироздания. — Я... — он отложил вилку, медленно, будто она могла взорваться. — Я тебе нужен? В его голосе было столько наигранного, театрального шока, что Алиса сначала опешила. Потом до неё дошло. — Ты издеваешься, — сказала она. — Я потрясён, — он прижал ладонь к груди, изображая сердечный приступ. — Цыплухина Алиса Алексеевна, отличница, гордость потока, сказала мне, простому преподавателю, что я ей нужен? Это признание? Это любовь? Я сейчас упаду. — Артём Тимурович, вы ведёте себя как ребёнок. — Ребёнок, которому только что признались в вечной преданности? — Я не... — «Ты мне нужен», — процитировал он её же слова с пафосом провинциального актёра. — «Живой, вменяемый...» Что дальше? Я тебе нравлюсь? Алиса не выдержала. Она рассмеялась — громко, по-настоящему, запрокинув голову так, что капюшон свалился с волос. За соседним столиком дремлющий водитель фуры недовольно пошевелился, но она не обратила внимания. Всё было слишком смешно. Слишком неправильно. Слишком по-их. — Ну, знаешь, — сказала она, вытирая выступившие от смеха слёзы, — так и быть. Возможно. Совсем чуть-чуть. Процентов на пять. Если ты перестанешь паясничать. — Пять процентов, — повторил он, кивая с деланной серьёзностью. — Я запомню. Она посмотрела на него через стол — на его уже расслабленные плечи, на лёгкую улыбку, которая наконец-то заменила привычную настороженность. Внутри разлилось тёплое, спокойное чувство. — Но если ты шутишь, — добавила она, — значит, ты приходишь в норму. А это главное. Артём перестал кривляться. Посмотрел на неё долгим, внимательным взглядом, в котором уже не было ни притворного шока, ни театральности. — Я понял, что ты имеешь в виду, — сказал он тише, почти серьёзно. — Просто... иногда легче пошутить, чем признать, что ты права. Она хотела что-то ответить, но он вдруг наклонился через стол — ближе, насколько позволяли тарелки и чашки. Его голос стал совсем низким, почти шёпотом. — Знаешь, что я сейчас подумал? — спросил он, и в глазах снова заплясали смешинки, но уже другие — настоящие. — Что? — Что когда мы выберемся из этой метели... когда доедем... я подарю тебе самый страстный поцелуй из всех поцелуев в мире. Алиса перестала дышать. На секунду — на одну короткую, нелепую секунду — ей показалось, что в кафе стало тихо. Даже ветер за окном притих. — Самый страстный? — переспросила она шёпотом. — Абсолютный рекорд, — так же тихо подтвердил он. — С гарантией. Она моргнула. Потом тоже наклонилась вперёд, сокращая расстояние до минимума. — Договорились, — прошептала она. — Но если обманешь — заставлю пересдавать «Стратегический менеджмент» до второго пришествия. — Не обману, — пообещал он. И отодвинулся обратно — ровно настолько, чтобы это выглядело прилично. Но его рука под столом нашла её колено и легонько сжала — молчаливое «жду не дождусь». Она улыбнулась, допила остывший кофе и подумала, что даже в самую паршивую погоду с ним можно разговаривать о поцелуях и чувствовать себя в безопасности. За окном всё ещё мело. Но теперь это было не страшно. Продолжай Они вышли из кафе под аккомпанемент всё той же метели, но теперь она уже не казалась такой враждебной. Или просто внутри стало теплее — и от кофе, и от разговора, и от того, что Артём, открывая перед ней дверь машины, вдруг задержал ладонь на её талии на секунду дольше, чем требовалось. — Пристегнись, — сказал он, обходя капот. — Всегда пристегиваюсь, — ответила Алиса, щёлкая ремнём. — Это ты у нас любитель экстрима. — Я люблю только один вид экстрима, — он сел за руль, бросил на неё короткий взгляд, и в его глазах всё ещё горел тот самый тёплый, чуть озорной огонёк. — И мы его уже обсудили шёпотом. — Артём Тимурович, вы компрометируете себя. — Только вас, Цыплухина. Только вас. Он завёл двигатель, включил печку на полную, и машина медленно, почти ощупью, вырулила с заснеженной парковки обратно на трассу. Снег валил всё так же густо, но теперь Артём вёл иначе — спокойнее, ровнее, без того затаённого напряжения, которое сковало его плечи утром. Иногда он даже насвистывал что-то себе под нос — не мелодию, так, бессмысленный ритм, и Алиса смотрела на его профиль, освещённый приглушённым светом приборной панели, и думала, что, кажется, влюбляется в него ещё сильнее. — О чём задумалась? — спросил он, не поворачивая головы. — О том, что ты удивительно спокойно ведёшь в такую погоду. — Я всегда спокоен, когда понимаю, что делаю. — А до этого не понимал? Он помолчал, переключая скорость и аккуратно объезжая сугроб, нанесённый на край асфальта. — До этого я пытался контролировать всё сразу. Погоду, дорогу, встречных, твою безопасность, Бублика, курсовые... — он усмехнулся. — Это невозможно. А теперь я просто веду машину. И разговариваю с тобой. Алиса хотела что-то ответить, но в этот момент дорога пошла под уклон, и машину слегка занесло. Артём мягко выровнял руль, даже не изменившись в лице, только пальцы чуть крепче сжали обод. — Не боюсь, — сказала она тихо, будто он спросил. — Я знаю, — ответил он. Они ехали дальше в молчании, которое не нуждалось в словах. Иногда Артём включал поворотник, хотя вокруг не было ни души — просто привычка. Иногда Алиса поправляла шарф, хотя он никуда не съезжал. Иногда их взгляды встречались в зеркале заднего вида, и оба на секунду задерживались — и тут же отводили глаза, как будто боялись, что кто-то увидит. Но вокруг была только метель. Через час дорога стала чуть чище — видимо, снегоуборочная техника прошла здесь недавно. Артём прибавил скорость, и Алиса позволила себе расслабить плечи, откинувшись на спинку сиденья. — Если мы доедем за три часа, я поставлю тебе автомат по управлению проектами, — пообещал он. — Не надо автомата, — зевнула она. — Лучше скажи, что Бублик нас простит за то, что мы оставили его на целые выходные. — Бублик простит всё, — уверенно сказал Артём. — Особенно если ты привезёшь ему кусочек той самой пиццы, которую мы ели вчера. — Ты сохранил пиццу?! — В холодильнике номера. Я попросил администратора завернуть её в фольгу. Алиса уставилась на него с искренним восхищением. — Ты... ты гений. — Я преподаватель, — поправил он с напускной скромностью. — Мы привыкли решать проблемы до того, как они возникают. Она рассмеялась, и смех её прозвучал легко, почти по-детски, разбив оставшиеся осколки утренней тревоги. — Тогда, — сказала она, вытирая выступившие слёзы, — когда мы заберём Бублика, я буду требовать от тебя самого страстного поцелуя в мире прямо на пороге твоей квартиры. При свидетеле. — При Бублике, — уточнил он. — При Бублике. Он будет нашим свадебным генералом. Артём хмыкнул, но ничего не ответил. Только снова посмотрел на неё — на этот раз дольше, чем следовало, и Алиса увидела в его глазах что-то новое, ещё незнакомое. Не страх. Не осторожность. А что-то такое, от чего у неё самой перехватило дыхание. Он отвернулся первым — обратно на дорогу, где снег постепенно редел, а вдали уже угадывались первые огни города. — Через час будем дома, — сказал он. «Дома», — повторила про себя Алиса. Ей понравилось, как это слово прозвучало из его уст. Она ошиблась. Через час они не были дома. И через два тоже. Сначала им показалось, что дорога стала лучше — снег пошёл реже, асфальт кое-где даже проглядывал чёрными проплешинами. Артём прибавил скорость, и Алиса уже начала мысленно раскладывать вещи: Бублик, душ, горячий чай, его диван, его руки, его... Машина дёрнулась. Сначала едва заметно — так, что она подумала: показалось. Потом ещё раз — сильнее. Артём выругался сквозь зубы, переключил передачу, но двигатель зарокотал как-то не так, глухо, с надрывом, будто у него болело горло. — Что случилось? — Алиса выпрямилась на сиденье, вглядываясь в приборную панель, где замигала какая-то жёлтая иконка. — Не знаю, — признался он слишком спокойно, и это «спокойно» было страшнее любых криков. — Сейчас. Он съехал на обочину, заглушил двигатель. Тишина ударила в уши — только ветер гулял вокруг машины, позвякивая снежными крупицами по стёклам. — Смотри, — Алиса тронула его за рукав. — Может, просто перегрелось что-то? Или... — Не перегрелось, — он уже открывал дверь, выпуская в салон облако холодного воздуха. — Сейчас посмотрю. — Ты разбираешься в машинах? — Нет, — честно ответил он, выходя наружу. Она осталась сидеть, прижавшись лбом к холодному стеклу, и наблюдала, как он обходит капот, открывает его, наклоняется внутрь. Силуэт его на фоне белой круговерти был чётким, почти графичным — плечи, руки, пар изо рта. Артём что-то щупал, пробовал, крутил, потом выпрямился, достал телефон, посветил фонариком. Вернулся он через несколько минут — замёрзший, с красными пальцами, с бровями, покрытыми инеем. — Ничего не понял, — сказал он, захлопывая дверь. — Заводится, но тронуться не может. Что-то с трансмиссией. Или с подвеской. Или... — Или ничего из этого, — закончила за него Алиса. — Ты не механик. — Я никто в этой ситуации, — он провёл ладонью по лицу, растирая замёрзшие щёки. — Вызывать эвакуатор? В такую метель? Они застряли так же, как мы. Алиса посмотрела на часы. Половина третьего. Светало поздно, темнело рано, и где-то между этим «поздно» и «рано» должен был быть их дом. Но дорога впереди казалась бесконечной, а машина — вдруг очень маленькой и хрупкой. — Звони Марку, — сказала она тихо. — Скажи, что мы заберём Бублика позже. Артём посмотрел на неё долгим взглядом, потом кивнул. Достал телефон — сеть ловила, но едва-едва, одну полоску из четырёх. Он набрал номер, включил громкую связь, и Алиса услышала, как в динамике раздался бодрый, чуть насмешливый голос: — Артём Тимурович! Жду, жду. Ваш рыжий принц уже собрал свой чемодан и готов к эвакуации. — Марк, привет. — Артём говорил ровно, но она чувствовала, как он сжимает телефон. — Мы задерживаемся. Не знаем, на сколько. Машина встала. — Ого, — голос Марка стал серьёзнее. — Сильно? — Понятия не имею. Я в этом... не разбираюсь. — Где вы? — На трассе. За Ярославлем, километров сто от города. Метель. В трубке повисла пауза. Алиса представила, как Марк переглядывается с женой, как гладит Бублика по голове, вздыхает. — Слушай, — сказал Марк. — Ты Бублика не дёргай. Сидит он у нас, сытый, довольный, с местными блохастыми уже перезнакомился. Пусть остаётся ещё на денёк. Или на два. Главное, чтобы вы сами добрались. — Спасибо, — выдохнул Артём, и в этом «спасибо» было столько всего — и облегчение, и усталость, и вина. — Звони, как доедете. Или если помощь понадобится. Я тут нашёл знакомого эвакуаторщика, может, до вас доберётся к вечеру. — Сбрось номер. Пожалуйста. — Скину. Держитесь там. Марк отключился. Артём откинулся на спинку сиденья, закрыл глаза, и Алиса увидела, как устало медленно оседает его лицо — разглаживаются морщинки на лбу, опускаются плечи, пальцы разжимаются на руле. — Эвакуатор будет к вечеру, — сказал он глухо, не открывая глаз. — Если доберётся. Сказали, что сейчас все эвакуаторы на выездах, метель... — Не важно, — перебила она. — Бублик в безопасности. Мы в безопасности. Машину починим. Всё остальное — потом. Он открыл глаза, повернулся к ней. В полумраке салона его лицо выглядело бледным, чужим, но взгляд был тёплым. — Ты удивительно спокойна, — заметил он. — Я просто повторяю твои же слова, — пожала она плечом. — «Я сделаю всё, чтобы мы доехали в целости и сохранности». Ты сделал. Мы не разбились. Мы стоим на обочине, в машине тепло, есть вода и шоколадка, которую ты мне купил. Это не катастрофа. Это просто... приключение. Он усмехнулся — устало, но искренне. — Ты невыносима, Цыплухина. — А вы, Артём Тимурович, оптимист. — Я? — он приподнял бровь. — Это ты сейчас сказала «приключение» вместо «мы застряли в метели на сто километров от дома». — Это называется рефрейминг, — важно сказала она. — Мы это на менеджменте проходили. — Вы это на менеджменте проходили, — повторил он, качая головой. — Идиоты. Она засмеялась, и смех её разбил тяжёлую тишину в салоне. Артём смотрел на неё — на то, как смеются её глаза, как она кутается в его шарф, который так и не отдала, — и думал, что даже в такой день, даже застряв в снегу, он ни за что не променял бы эту минуту. Они прождали эвакуатор до темноты. За окном стемнело рано — в четыре уже пришлось включить фары, чтобы видеть хоть что-то за кружащимся снегом. Алиса задремала, уткнувшись в его плечо, и Артём сидел не шевелясь, боясь разбудить, и смотрел, как медленно тают снежинки на её ресницах. Телефон ожил в половине шестого. — Артём Тимурович? — незнакомый мужской голос, хриплый, прокуренный. — Это эвакуатор. Через час буду. Не уезжайте никуда. — Мы никуда не уедем, — пообещал Артём и выключил звонок. Алиса не проснулась. Он осторожно поправил её шарф, натянул повыше, укрывая шею, и прошептал в темноту: — Спи, Цыплухина. Ещё немного. Час превратился в два. Два — в три. Эвакуатор приехал, когда они оба уже перестали в него верить — в полной темноте, с мощными фарами, слепящими сквозь снегопад. Артём вышел, что-то обсуждал с водителем, жестикулировал, показывал на капот. Алиса смотрела на их силуэты в окно и думала, что устала так, как не уставала даже после сессии. В городе не было метели. Алиса заметила это, как только они въехали в пределы области — снег пошёл реже, ветер стих, а ближе к окраинам и вовсе исчез. Асфальт был мокрым, но чистым; фонари горели ровно, не мигая; люди шли по тротуарам, не пряча лиц от неба. Словно и не было никакого апокалипсиса. Словно вся эта белая ярость осталась там, за сотню километров, где их машина теперь стояла на эвакуаторе, а они сидели в пропахшем табаком такси и молча смотрели в окна. Артём всю дорогу проверял телефон. Сначала — карту, потом сообщения от Марка, потом снова карту. Алиса видела, как его пальцы нервно постукивают по корпусу, как он покусывает губу, что-то высчитывая про себя. — Марк не спит, — сказал он наконец. В голосе — надежда, которую он пытался скрыть за деловитостью. — Я его спросил. Говорит, что до одиннадцати они точно дома. — Артём, — Алиса зевнула, потянулась, чувствуя, как каждая косточка в теле просит пощады, — сейчас половина девятого. Если мы успеем до одиннадцати... — Успеем, — перебил он уверенно, и она поняла, что решение уже принято. — Я знаю, что успеем. Таксист, поймав их взгляды в зеркале заднего вида, понимающе хмыкнул и прибавил газу. У подъезда Марка они остановились в десять. Тёмное здание, козырьки с сосульками, свет в окнах на втором этаже — ровный, тёплый, приглашающий. — Я могу подождать здесь, — сказала Алиса, когда Артём уже потянулся к ручке двери. Он обернулся. В полутьме салона его лицо было сосредоточенным, чуть уставшим, но глаза — живые. — Устала? — спросил он просто. — Не то чтобы, — она пожала плечом, подбирая слова. — Просто... сил на улыбки и разговоры с людьми нет совсем. Я тебе не помощник, скорее обуза. А Марк, наверное, будет задавать вопросы, предлагать чай, рассказывать про Бублика... Я выключусь через пять минут. Честно. Он смотрел на неё секунду, другую. Потом кивнул — без споров, без уговоров. Просто понял. — Я быстро, — сказал он, выходя из машины. — Жди здесь. Таксист докуривал на улице, прислонившись к капоту. Алиса осталась одна. Она вышла из машины — глотнуть воздуха, размять ноги. В городе было спокойно: ни ветра, ни снега, только холодный, чистый вечер, звёзды кое-где пробивались сквозь редкие облака. Она прислонилась к стене подъезда, засунула руки в карманы куртки и улыбнулась. Вспоминались выходные — не чёрточками, а целыми картинами. Как он нёс её на руках по Ярославлю, а прохожие улыбались. Как они ели пиццу в кровати и спорили, какой персонаж тупее. Как он мыл ей волосы в душе с мега серьёзным видом. Как купил ей те дурацкие тапки, а себе — такие же, только синие. Как сказал про самый страстный поцелуй в мире шёпотом, наклонившись через стол в придорожной кафешке. — Дурак, — сказала она тихо, сама не зная, к кому обращается — к нему или к себе. И снова улыбнулась. Тепло разливалось в груди, несмотря на мороз. Она даже закрыла глаза на секунду — представить, как он сейчас заходит в квартиру Марка, как Бублик бросается к нему, виляя хвостом, как они разговаривают о чём-то своём, мужском, а потом он выйдет с псом на поводке, и они поедут домой. Уже совсем скоро. Вместе. Гул мотоцикла она услышала издалека — сначала как далёкий комариный писк, потом громче, ближе. Не удивилась: район спальный, молодёжи много, кто-то катается, несмотря на холод. Но когда мотоцикл затормозил прямо напротив неё, она всё равно вздрогнула. Чёрный эндуро, высокий, с грязными колёсами. Водитель в тёмном шлеме заглушил двигатель, снял его одним движением. — Алиса? Она моргнула. Узнала не сразу — мешали тени, неожиданность, её собственная усталость. А потом до неё дошло. Слава. Он сидел на мотоцикле, высокий, нескладный в этом своём дутом комбинезоне, с растрёпанными ветром волосами и привычной лёгкой усмешкой на губах. Очки сегодня он не носил — или были контактные линзы, или просто решил, что ночью они не нужны. Выглядел он иначе — старше, увереннее, совсем не так, как за партой. — Привет, — сказал он, спускаясь с мотоцикла и делая шаг к ней. — А ты чего здесь? Одна? Стоишь у подъезда в десятом часу? Не замёрзла? Алиса почувствовала, как сердце пропустило удар. Потом второй. Потом забилось где-то в горле — быстро, панически. «Нет, нет, нет. Только не сейчас. Только не здесь». — Слава? — её голос прозвучал выше обычного, она сама это услышала и испугалась ещё сильнее. — Ты... ты тут живёшь? — Нет, — он мотнул головой в сторону соседнего дома, — к другу приехал. А ты? Ждёшь кого-то? Она не знала, что ответить. Правду — нельзя. Молчать — подозрительно. Соврать — он поймёт, он умный, он всегда всё замечает. — Да, — выдавила она, чувствуя, как холодеют пальцы даже в тёплых карманах. — Жду. Слава посмотрел на подъезд, потом на неё, потом снова на подъезд. В его взгляде мелькнуло любопытство — не навязчивое, но цепкое. Он всегда был слишком наблюдательным. — Кого, если не секрет? Алиса открыла рот, чтобы сказать что-то нейтральное — «подругу», «родственницу», «да так, никого», — но в этот момент за стеклянной дверью подъезда мелькнула тень. Двери открылись. Она не обернулась. Она стояла, глядя на Славу, и молилась всем богам, которых не знала, чтобы Артём заметил — что здесь кто-то есть, что не надо выходить, что нужно подождать хоть минуту, хоть десять секунд. Но было поздно. Она услышала шаги за спиной. Знакомые. Чёткие. И тихое, радостное повизгивание Бублика, который тянул поводок вперёд, к ней, к этому вечеру, к этой невозможной, неправильной встрече. — Алиса, я тут... — голос Артёма оборвался на полуслове. Она закрыла глаза. «Вот и всё», — подумала она. — «Вот и конец». Но это был не конец. Это было только начало.