Часть 4

Я понял, что Хогвартс — это не просто замок, а чёртов лабиринт с раздвоением личности, где лестницы с капризным упрямством двигаются по настроению, а двери словно живые создания требуют к себе ласковых уговоров. Каждый поворот коридора приносит новое ощущение: то там слышны скрипы под тяжестью старых каменных плит, то здесь — отголоски забытого шёпота из-под сводов арок. Мы шли на урок прорицаний, и, судя по всем этим ухищрениям архитектуры, однозначно не туда. — Сюда, кажется, — произнесла девочка с торчащими в разные стороны волосами, и я в очередной раз напомнил себе её имя. Гермиона. Умная, решительная, всё делает по инструкции, словно она живой список дел. Полезна. Пока. Я шёл следом, как хороший, вежливый Гарри. С вежливой улыбкой, с приоткрытым ртом, точно я действительно впечатлён тем, что происходит вокруг, и глазами, полными того, что нормальные называют «дружелюбие». Мои ступни гулко отзывались в пустых сводах, и каждый шаг давался с сознательным усилием — не выдать внутреннего раздражения и не выдать правду: я ненавижу отсутствие контроля. На деле же... Этот замок — тест на терпимость к абсурду. За каждой обшарпанной стеной таится очередная ловушка для разума: шизоархитектор с вечно меняющимся ТЗ явно работал не один, а в тандеме со скверными демонами. В голове уже прокручивался список потенциальных выходов и тайных ходов, но для пользы дела я переносил эти планы в самую дальнюю часть сознания. Лестница передо мной дёрнулась и, словно живое существо, пошла вбок, издавая мерзкий шум. Внутри проскочил импульс — рефлекторное раздражение, переходящее в тихую, едва заметную злость. Я его сжал, раздавил и аккуратно сложил в коробку, которую ношу внутри себя, а губы сами собой растянулись в привычную улыбку. Симулировать эмоции — навык уровня бог. Сам я не вслушиваюсь, как пульсируют твои слова, но окружающие верят внешней правде. Сложнее всего — притворяться потерянным. Это требует усилий, особенно когда вместо страха и тревоги у тебя в голове только холодный расчёт. Но я сделал глубокий вдох и даже пробормотал: — Эм… Мы не туда? Да, я. Гарри Поттер. Сомневающийся и слегка растерянный. Пф. Гермиона бросила на меня быстрый, но сочувственный взгляд, в котором промелькнуло: «бедный Гарри». Приятно, когда лицо работает, как надо. А вот в голове мне стоило бы пока прикусить язык. "Ты бы, умная, сначала сориентировалась в пространстве, прежде чем браться за общее руководство", — жалящие слова Музы проскользнули по сознанию, но я их сразу загнал обратно. Мы свернули ещё раз: прямо под самой низкой аркой наш путь пересек призрак — вспорхнул он, как лёгкий шорох, и пробежал по стене, оставляя за собой еле различимый след холодного воздуха. Рон запнулся из-за вылетевшего из стены приведения и что‑то буркнул про призраков и «проклятые повороты». Я краем глаза отслеживал динамику коридоров, каждое окно за спиной, каждый фонарь — куда можно сбежать, где можно спрятаться. Где повесить кого-нибудь для декора — но это уже скорее эстетика. Карта в голове начала складываться быстрыми штрихами. Я был бы неплохим штурманом. Только без команды. «Ты помнишь его шею?..» Муза, как всегда, вывалила мне на нервы внезапный образ: ласково, едва слышно, будто гладит меня изнутри: «Он слишком спокоен. Он дразнил. Он думал, ты отпустишь…» И тут в мыслях засияло имя — Томас. Всё ещё живой, всё ещё неоформленный. Я не забыл. Просто… отложил. Я закончу. — Эй, это точно пятый этаж? — спросил я и в голос добавил чуть растерянной надежды. Губы безошибочно выдали нужную интонацию. Симулировать эмоции — это как играть на фортепиано, зная только чёрные клавиши. Пальцы двигаются, звук есть — но ты не чувствуешь мелодии. Лишь технику. — Почти, — сказала Гермиона. — Трелони просила не опаздывать, но она… ну, своеобразная. Думаю, она не заметит. Трелони. Новое имя. Моя память вспыхнула вновь: ментальная папка захлопнулась на нём мгновенно. Подозрительная. Преподаёт прорицания. Значит, или шизотерик, или нечто более опасное. В конце узкого коридора наконец-то заметили люк в потолке. Как будто почувствовав наше приближение, лестница выпорхнула на нас из темноты и плавно развернулась сама собой. Ах да, урок в башне. Конечно. Прорицания же — логично поближе к небу, к звёздам, к лёгкому кислородному голоданию. — Нам сюда! — радостно объявила Гермиона, бодро залезая по ступенькам вверх, словно экскурсовод в клубе оккультной сектантщины. Я шёл последним. В уме промелькнула фраза: — «Если в этой башне с меня попытаются вытащить “судьбу”, я вытащу из кого-то кишки». Но вслух — максимально невинно: — Надеюсь, у неё есть чай. Тихий смешок. Уловлен. Образ добродушного Гарри подкреплён. Урок уже должен был начаться, а мы всё ещё ползли, как блохи по мантии великого мага. Великого мага. Ха. Если судить по этой планировке, Хогвартс проектировали вовсе не для логики, а для того, чтобы дети к шестому часу учебы потеряли волю к жизни. Умный ход: так снижается вероятность бунта. Поднялись. Комната была больше похожа на лавку безумной гадалки, чем на учебный класс: между сервировочными столиками стелились потёртые коврики, на полках — ряды чашек и блюдец, щедро обвешанных кружевом. Бусы, ажурные абажуры, вязаные чехлы на чайниках, обрывки занавесей, которые выглядели как ржавые паруса старого корабля, — всё будто кричало: «У нас тут по‑домашнему», и одновременно: «Не дыши громко, ты мешаешь чакрам». Воздух густо пахнул смешением трав: лаванды, шалфея, полыни и подгоревших амбиций. Как будто кто-то попытался выжать из одной комнаты весь «уют» мира, перемешал его с эзотерикой, а затем всунул полученную смесь в кружку с надписью «Уроки Трелони». И везде эти чёртовы свечи. «Восковые капли на горле. Ты ведь хочешь этого, да?..» Муза, ты бесишь, но без тебя — тишина. Томас… Он бы понял. Ему бы понравилась эта обстановка. Я бы привёл его сюда. Заставил бы пить этот чай до рвоты. А потом — повесил бы его за шарф на одной из этих потолочных балок. «Тебе уютно?» — Муза ласково шептала мне прямо в ухо, как яд в вене: «Так уютно, что можно собственноручно вскрыть себе горло…» Я сел. Аккуратно. Не спеша. Выбрал подушку без дыр и плотно обхватил её руками, словно это была единственная опора в этом безумном месте. Улыбнулся, как должно: Гарри Поттер. Третий курс. Спокойный, слегка наивный. Верит в добро. Верит в учителей. Пьёт чай. Но внутри... Я ощущал комнату как ловушку. Каждый цвет, каждая гирлянда была словно паутина, сплетённая из чужих надежд и детских страданий. Здесь пытались успокоить. А я — зверь, живущий лишь на контроле. Меня нельзя успокоить — я от этого зверею. — Добро пожаловать… — раздался голос, плавный и тягучий, как липкий сироп. И вот она: Сивилла Трелони. На ней было столько платков и украшений, что если бы она упала, её точно назвали бы «Горка аметиста». Очки, как окна аквариума, и взгляд… отстранённый, расфокусированный, будто она одновременно здесь и в соседней вселенной. Ну что ж, мадам ЛСД. Надеюсь, нам предстоит замечательная беседа. Я не отрывал взгляда от Трелони. Она говорила что-то о «внутреннем оке» и «великом откровении», о «ауре, вибрациях и знаке Чайника». Звуки её голоса то застывали, то снова разжигали слух, как мерцающие огни свечей. Дети вежливо кивали. Я тоже — но в уме ловил каждый сбой интонации, каждое дрожание пальцев у края стола. Если она играет роль — она хорошо отрепетировала эту часть. Если нет — ещё хуже. Тогда она на полном серьёзе верит в эту чепуху. В какой-то момент её взгляд зацепился за меня — на долю секунды, дольше, чем нужно было. Что-то мелькнуло: неловкость? Узнавание? Как будто взгляд нырнул глубже, чем позволено. Муза встрепенулась, как птица в клетке: «Видит? Сможет ли она разрезать твою маску взглядом?» Но Трелони опустила глаза, собравшись с силами, и продолжила урок. Опытная. Или безумная. Или возможно — и то, и другое. Я запомнил этот отблеск её истинного «я». — А теперь… — голос стал липким, как альдегид — и Трелони произнесла: — Мы попробуем заглянуть в чашки друг друга. Ирония! Глупая детская игра. Но я собрал волю в кулак. Ты — Гарри. Ты — обычный ученик. Ты — никому не интересен. Смотрел, как одноклассники возятся с чашками: Рон пытается разглядеть «попугая» в осадке, Гермиона едва не достаёт лупу, чтобы рассмотреть мельчайшие чаинки. Смех, возня. Потом — моя очередь. Она подошла ко мне, взяла мою чашку и повернула её так, что всё вокруг вокруг на миг утихло. Или это в моей голове. Трелони побледнела, губы её дрогнули, и она прошептала: — Гримм… Внутри что-то щёлкнуло. Тело дёрнулось, словно на коротком поводке. Сердце стучало быстрее, ладони вспотели. Контроль… Уходит? Нет. Нет. НЕ СЕЙЧАС. Я зажал эту эмоцию — как крысу в банке. Её не должно было быть. Не при других. Но тело… тело помнило. Образ всплыл мгновенно, будто разбросанные кадры: чёрная тень, пёс с янтарными глазами, холодная ночь, побег. ОНО было там. Оно смотрело прямо в меня. «Ты испугался. Вот оно, настоящее. Паника — живая. Ты чувствуешь смерть, как её чувствуют жертвы. Разве это не прекрасно?» — Муза плясала в голове, как ведьма у костра. Я выровнял дыхание и спокойно переспросил: — Гримм? Словно с любопытством, будто не почувствовал удара в живот. Трелони кивнула, осторожно: — Это… знак. Тёмный предвестник. Он… Он следует за тобой, дитя моё. Гримм как предвестие смерти… креативно. Но, может, она увидела вовсе не пса? Может быть, она увидела Меня. Настоящего. Без маски. Без Гарри. Только Тень. Только пустоту с глазами. В её взгляде я уловил дрожь — не истерику, а что‑то живое: знакомый трепет узнавания. Я зафиксировал: она почувствовала. Не полностью, не осознанно, но прошептало ей — «остерегайся его». Я натянул вежливую улыбку и сказал: — Интересно. Наверное, просто собака. Я видел одну… этим летом. — О… — выдохнула Трелони. — Тогда… возможно, это и не знак… Она отступила. Гадание продолжалось — смех, разговоры, перелив чашек. Но я уже не слушал. Я записывал каждую деталь в уме. Муза шептала: «Ты в клетке, маленький волк. Но скоро — ты начнёшь выть…» Выходя из «парилки» под названием «класс прорицаний», я всё ещё чувствовал во рту липкий привкус подгоревшей лавандовой лапши и дешёвых благовоний. Висела в воздухе иллюзия смысла и Трелони: слишком много слоёв — на шее, на пальцах, в глазах. Но нам пора было менять декорации. Гермиона уже вела нас на следующий урок — «уход за магическими существами», и я внутренне улыбнулся: как будто бредовости этого мира мне было недостаточно, теперь ещё и зоопарк с характером. Мы прошли через внутренний двор, где фонари отбрасывали беспокойные тени от фигур учеников, перебегающих мимо. Ступени скрипели от сочащейся влаги — трава, упавшая с крыш, и капли воды на камнях создавали ощущение постоянного предчувствия дождя. Мы скатились вниз к опушке леса. Грязь, покрытая разнокалиберными листьями, запах старой древесины и разлагающегося компоста напоминал о вечном круговороте жизни и смерти. Рай для простаков. Леди и джентльмены Слизеринцы уже жаловались, гимном их стала короткая песня «очень грязно»; Гриффиндорцы изображали бодрость, но я видел напряжение в их глазах. Я же шёл молча, словно отрешившись, запоминая маршрут, каждый поворот, ориентируясь по кривым деревьям и унылой рожице плетущегося Крэбба. И вот он стоял у калитки: Хагрид. Бородатый, словно медведь, решивший сыграть роль человека. Он был закутан в пальто размера «гигант» — как будто оно сшито под три его разных тела сразу — и покрыто тремя слоями старой грязи. Голос его, тёплый и глуховатый, звучал добродушно, словно с тобой говорит дедушка, который ещё помнит времена бартерных сделок. В нём ощущалась наивность, редкая в нашем мире, но я понимал: наивность — это тоже оружие. Или приманка. — Сегодня у нас особенные гости, — прогремел он, расправляя плечи и откашливаясь, будто проглотил мешок шишек. — Гиппогри́фы. Перед нами на поляне стояли эти величественные существа, как природные статуи: лапы — точёные и хищные, пернатые; клюв — из тех, что рвут, а не щёлкают семечки; глаза — чересчур умные, как будто хранители древнего кодекса. Гибрид коня и орла. Принципиальные твари. Я сразу почувствовал уважение: не потому что они опасны, а потому что в их повадках есть чёткий свод правил. Редкость. — Подходите к ним спокойно, не резко. Кланяйтесь. Если он тоже поклонится — можете приблизиться, — инструктировал Хагрид. Прекрасно. Ещё один ритуал признания. Простая механика: «подыграй — и получишь контроль». Я подошёл первым. Гиппогриф уставился на меня неподвижно, словно изучая каждую частичку моего существа. Я кивнул медленно, с точным углом — не смирение, а уважение, симулированное до совершенства. Он ответил на мой поклон. — Отлично, Гарри! — прогремел Хагрид, радостно хлопая меня по плечу. «Не Гарри. Но приятно, что ты думаешь иначе», — подумал я, не отказавшись от комплимента. Я подошёл ближе и провёл рукой по перьям — твёрдым, словно сталь, но живым. Тело ощутило небольшую дрожь: почти восторг. Я же испытал лишь интерес: как работает эта машина? Как она управляется? Как отреагирует, если… — Это Клювокрыл, думаю, он тебя прокатит! — Я не откажусь, — ответил я и, без колебаний, сел на спину гиппогрифа. Полёт начался резко. Тело вздрогнуло, инстинкты взметнулись, но я позволил этому быть тестом. Ветер рвал воздух из лёгких, но я внимательно смотрел вниз и запоминал: точки слепых зон, возможные маршруты бегства, расщелины в стенах, скрытые выходы. Стратегический обзор. Когда мы приземлились, сердце билось чаще — это было тело. Я отметил: пограничные состояния запускают флэшбеки — придётся с этим осторожнее. И тут появился Малфой. — О, Поттер! Герой дня! Что, теперь будешь разводить крылатых лошадей? — его голос звучал скользко, как змеиная кожа. Никакой угрозы, только раздражение. Я не ответил. Зато тут же включился Рон: — Заткнись, Малфой, — огрызнулся он и подставил себя под удар: "Спасибо, рыжий. Пусть думают, что у нас дружба. Бесплатная маскировка." Малфой проигнорировал Рона и подошёл к гиппогрифу, бормоча что-то насчёт «грязной птицы». Результат предсказуем: гиппогриф щёлкнул когтями, и Малфой, пронзённый ими, заорал так, что эхо дрогнуло по всей поляне. Он бледнел на глазах. Я не подошёл. Не из страха, а из простой брезгливости: глупость — заразна. Хагрид суетился, глаза его метались между гиппогрифом и Малфоем, голос дрожал, руки слегка тряслись — он явно переживал. Интересно: забота делает людей уязвимыми. Его это слабое место можно будет использовать, но не сейчас. Я отошёл в тень от восходящего солнца и задумался. Трелони. Она что-то видела — не просто «Гримма», а нечто большее. У неё может быть настоящий дар. Если да — её надо держать в фокусе. Если начнёт копать глубже — подложу ей ложные образы. С ложью я умею работать безупречно. А ещё… Томас. Этот образ не ушёл из головы. Он пульсировал в глубине, звал меня. Муза шептала: «завершить» — он был бы идеальной жертвой: закрыть круг, подвести финальные штрихи. Но спешка — путь к провалу, так что я отложил мысль. Ночью в общей спальне наступила тишина, нарушаемая лишь хаосом чужих снов. Рон храпит, как наркозависимый бегемот, разбуженный фейерверком. Невилл постанывает, будто его родину только что проиграли в шахматы. Эти мелкие звуки — не более, чем фон. А я… я сижу на краю кровати, спина выпрямлена, пальцы сцеплены, глаза в полумраке, вдыхая и выдыхая, позволяя системе выстроиться. Любая информация без структуры — просто шум. А я не терплю шума. Сегодняшний день требует разборки: чистка, сортировка, подшивка новых меток. Трелони. Не верим сразу в её внешнюю муть: в чашке она увидела Гримма, и тело моей куклы дёрнулось в первый раз. Значит, внутри что-то проснулось, или помнит. Гримм — рефлекторный страх, о котором я не подозревал. В голове Муза нашептывает: «Однажды она заглянет туда, куда не стоит. Ударь первой. Или подбрось ей зеркало». Досье открыто. Надо будет отвлечь её чем-то ярким и лживым, пока я не пойму, что именно она видит. Хагрид. Пока держим его на поводке интереса: внешне — добродушный колосс, внутри — дикость и детская преданность твари. Можно использовать через зверей, через жалость и «дружбу». Удобно. Малфой. Блестящий клоун, самовлюблённый и глупый. «Сделать из него пугало или наживку?» — предлагает Муза. Пока просто пометка: под наблюдением. Гиппогриф. Он дал больше, чем казалось: реакции, кодекс, чёткая система поведения. Мир без компромиссов: либо ты уважаешь правила, либо платишь плотью. Полёт был не ради вдохновения, а ради тестирования: углы обзора, дистанции, маршруты отхода. Замок внизу — на ладони. «Возьми небо, и земля будет твоей», — шептала Муза, пока я скользил сквозь облака. И, конечно, Томас. Тихо, как призрак, он всплыл в голове: без контекста и повода, просто был рядом. Как будто кто-то подчинил его образ красной нитью: «Вот он. Ждёт. Не завершённый». Ты не можешь быть полным, пока он жив. Искусство требует закрытия. Картина требует своей крови. Он — холст. Я — художник. Завтра — шаг вперёд. Сегодня — архив закрыт. Спать не хочу. Просто лечь — и закрыть глаза, без сна, в ожидании пробуждения к новой игре, к новым вырезкам фигур в замке, где я уже не Гарри, а тот, кто держа куклу за нитки, перепишет судьбы. Почувствовать, как система укладывается, как полки заполняются, как внутренний лабиринт щёлкает защёлками. Гриффиндор спит. А я — впадаю в размышления и полудрёму…