В Петербурге жара

      Вестлломер опустился неожиданно, съедая ясное небо мраком. Темные облака были слишком низко, даже давили. Камила даже задумалась, не поднимется ли у абики давление. Арсений Сергеевич шёл возле Бората Айдаровича и слегка почесывал бок, сдавленный тугим поясом. Камила не имела привычки греть уши, но слова графа ловила и анализировала. Ей хотелось остаться с ним наедине. Грязных мыслей она, естественно, не допускала, но как же ей было интересно, какой он?.. Она почему-то была уверена, что Попов был бы с ней невероятно ласков, слушал бы каждую её историю (и даже ту про дикую собаку, которую мама рассказывает как анекдот гостям). А ещё он бы обязательно читал ей стихи собственного сочинения.       Арсений Сергеевич вовсе не писал ничего, но Камила с чего-то решила, что он точно поэт. А произведения его должны быть про честь, семью и природу. Стихи про любовь она не любила. Считала рифмованные чувства чем-то пошлым. О таком высоком чувстве можно говорить исключительно в прозе.       — И всё же, искусствоведение стоит в институтах запретить! Не хватало ещё, чтобы эти молодые умы понахватались этой заморской моде и вдруг перестали заниматься делом, — Борат Айдарович яростно спорил, несмотря на то, что Арсения Сергеевич был к нему весьма мил.       — Но чему же это может помешать? Разве плохо, что в стране будет пару сотен образованных людей, разбирающихся в живописи? — голос Попова был спокойным, но отступать от своего мнения он не собирался, пусть даже и ради Камилы.       — Решат, что могут творить все, что угодно, и перестанут создавать семьи. Я нормальный религиозный человек. Как мусульманин я считаю, что детей должно быть много у всех!       Камила посмотрела на мужчин. Спина отца была хоть и небольшой, но устрашающей. Казалось, он сейчас набросится на Арсения Сергеевича, если тот скажет что-то противное взглядам Бората. Мать шла чуть позади. После крайних слов девочка заметила, что та будто стала меньше. Ну, ещё бы. Диляра пережила пять беременностей, две из которых закончились печально. Детская смертность хоть и распространена, но для матери потерять своего ребенка — мучительное испытание. Не все женщины после такого осмеливаются снова пытаться завести ребёнка. У Диляра здоровое дитя появилось только с третьего раза. Боль от двух потерь уже должна была утихнуть, ведь прошло больше двадцати пяти лет, да и сейчас в семье у них три замечательные взрослые девочки, но при упоминании тех двух деток Диляру как холодной водой оказывало.       Камила подошла к маме и завела очень тихий аккуратный разговор, чтобы не перебить спорящих. Её рука мимолетно коснулась плеча матери.       — Мам, а мы будем доедать персиковый пирог? Бабай просил ему отнести. Девочка едва успела договорить, как на расстоянии парочки деревьев грохнула молния. Все четверо вздрогнули. Диляра выдала тихий писк. Аллаху Акбар, к дому уже подходили.       Начинало покрапывать. Пока Борат Айдарович возился с замком в такой кромешной тьме, Арсений Сергеевич развернулся. Он смотрел на север, и там, где-то в глубине леса, огонь съедал что-то на горе. Семья наблюдала за графом. Попов наслаждался этим видом, цокнул языком и произнёс на выдохе:       — В Петербурге жара. Камила оторопела, но после громко возразила:       — Что?! Вообще не обязательно. Если в том направлении Петербург и там что-то горит, это не значит, что.. Диляра с силой закрыла дочери рот ладонью и пихнула в наконец открытую дверь дома. Борат Айдарович быстро пригласил Арсения Сергеевича войти.

***

      Небольшой, но уютный домик встретил их скрипом деревянного пола. В темноте кто-то стукнул Камилу по голове, отчего та проснулась в пояснице. На шум вышла седая старушка с канделябром в руке. Она была одета в розовую ночнушку. Маленькие карие глаза слегка тревожно поглядывали на членов семьи и незнакомца, появившегося с ними. Камила разулась и любезно поцеловала женщину в щеку, та что-то шепнула девочке на незнакомом Арсению языке. Борат нарушил тишину:       — Камила, иди спать. Әни, бар, йокла, барысы да яхшы, иртән кунак белән танышырсың.       Что было дальше Камила уже не видела. Она молча, даже не оборачиваясь ушла в свою комнату. Девочка зажгла свечи и распустила хвост, разрешая рыжим волосам разойтись по всем её плечам. Сняла парадное красное платье, что было бордовым несколько лет назад, когда его покупали её самой старшей сестре, переоделась в ночнушку. Уже босая, девочка затушила свечи и легла в кровать. Сны Камиле снились странные. Сначала ей чудилось, будто домой вернулись её старшие сестры. Арсений Сергеевич познакомился с ними и сводил всех троих девочек в какой-то музей, стоящий за их домом, которого там не было на самом деле. Потом Камила почему-то уехала со своими сёстрами в институт, но оказалась в пансионе. Там её пытались свести с каким-то противным юношей, у которого к тому же всё лицо было в угрях. В это же время Камиле пришло письмо о приглашении на свадьбу между её мамой и Арсением Сергеевичем.       Камила проснулась от твёрдого ощущения, что за ней кто-то наблюдает. Она метнула взгляд к окну, где чья-то тень торопливо улизнула от неё. Камила приподнялась на локтях и потерла глаза, что жутко болели. Она чувствовала, будто проснулась в незнакомом месте, хотя это был её родной дом. Через несколько минут девочка вышла в гостиную. Всё ещё спали. Видимо, даже петухи. Раздался звук перелистывания газеты. Камила обернулась и увидела Арсения Сергеевича, сидящего в очках на их кресле-качалке. Он внимательно вглядывался в каждую строчку, будто даже не замечая присутствия Камилы. Рукава его были загнуты, демонстрируя мощные руки, покрытые волосами. Растительность была не такая густая, как у её отца и деда, но заметная, что привлекло внимание Камилы. Сам Арсений был одет в ночную тёмно-зелёную рубашку, и свободные синие штаны. Одежда бабакая, в которой он раньше ходил по дому. Очки Попову, как Камила заметила, очень даже шли. Они предавали ему какой-то загадочности, что так интриговала девочку во время прочтения каких-нибудь книжек.       Наконец подняв глаза на девочку, Арсений не выразил никаких эмоций. Он указал ей на столик возле неё и ласково произнёс:       — Милая, подай мне карандаш, будь добра, — и протянул руку. Девочка обернулась и взяла в руки то, что должна была. Но карандаш был чужой. В их доме все письменные принадлежности были строго деревянные, без какого-либо окраса, а этот был странно-красный, будто только что из магазина. Наверное, личный карандаш Арсения Сергеевича... Камила даже на мгновение подумала, что никогда не держала в руках ничего дороже этого карандаша, хотя, разве что ягнёнка. Она передала вещь Попову и их руки на секунду соприкоснулись. Для Арсения это просто контакт, а вот для Камилы это что-то, чего у неё никогда не было раньше.       Попов снова будто забыл про неё и принялся что-то писать в газете. Девочка осмелилась спросить:       — Сколько время?       — Шестой час, дорогая       — И что же вы тогда не спите?       — Не хочу. Мне тяжело спать на новом месте, знаешь. Хочется чего-то своего рядом. А ты почему не спишь? — на последних словах он впервые за утро улыбнулся и поднял глаза на Камилу. Она отвела взгляд. Рассказывать о том, что кто-то смотрел на неё через окно, она не стала. Во-первых, ей могло показаться, не очень хочется выглядеть сумасшедшей. Во-вторых, если ей не показалось, то это точно был он. Зачем смущать себя и гостя такими неловкими вопросами?       — Мне приснился дурной сон, — сообразила Камила.       — Ооо.... Бедняжка, — протянул Арсений как-то равнодушно и продолжил что-то писать в газете. После чего встал и уже как-то эмоционально проговорил, — нет, не рассказывай мне сон. Плохие сны нельзя рассказывать, иначе они могут начать сбываться, — рука лежала на её плече несильно, просто для подкрепления своих слов. В конце фразы губы и глаза Попова на секунду дрогнули в каком-то злорадном выражении, но он быстро сменил его на привычную холодную гримасу и прошёл за спину Камилы к выходу из гостиной,       — Мне стоит вернуться в дом моего любезного брата и сообщить ему и моему дворецкому, что со мной всё хорошо и сегодня мы уезжаем обратно.       — И вы сразу уедете?       — О, что ты, нет. Я же ещё не попрощался с твоими родителями и не познакомился с твоей чудной бабушкой, — он мягко улыбнулся, пока натягивал плащ, — не      будить же мне их ради этого в такую рань.       Арсений полностью оделся и вновь взглянул на Камилу.       — Не хочешь пройтись со мной? Погода после вчерашнего урагана хорошая, да и я нисколько не слышал ничего от тебя всё это время. Только от твоих родителей.       Он вовсе не настаивал. Это Камилу и смутило. Щеки слегка потеплели. Несмотря на свои недавние желания об этом, ей все-таки было неловко оказываться с графом наедине. Ещё более неловко было бы отказывать гостю, поэтому, будучи очень воспитанной девочкой, Камила кивнула и поспешила натянуть шерстяную тунику и обуть сапожки.

***

      Двор встретил их свежим воздухом и далёким пением птиц. Прямо на пороге лежала грязная лужа. Арсений перешагнул её и галантно протянул Камиле руку, которую она приняла, хоть и в очередной раз смутилась. Девочка аккуратно перепрыгнула лужу, на что Арсений слабо кивнул и низко прошептал что-то одобрительное.       Вышли на протоптанную дорожку и пошли в сторону дома Смирнова. Путь был не близким. Идти нужно было почти полчаса. Так ещё предстояла обратная дорога.       — Зачем вы приехали, если вы сегодня уже уезжаете? Вам получается на дорогу придется затратить в четыре раза больше времени, чем вы провели в гостях. Разве оно того стоит? — холодно интересуется Камила. Попову могло показаться, что девочка вообще слегка грубовата, но она задавала ему вполне разумные вопросы и делала справедливые замечания, что не могло его не веселить. Хотя, от такого вопроса он сначала прикусил язык.       — Милая, когда ты доживешь до моих лет, ты очень долго не сможешь найти даже такой маленький отрезок времени, чтобы посетить своих близких. Он очень очевидно врал. Ну, конечно Арсений не скажет ей, что приехал сюда свататься к её родителям. Он не глупый, понимает, как нужно заболтать девичьи уши сладкими речами.       Камила замолчала, обдумывая его слова. Она не очень понимала некоторые фразы графа, но списывала это на разницу в статусе и возрасте. Молчание было прервано Арсением       — Скажи, Камила, тебе действительно так не хочется учиться в пансионе, как об этом говорит твой отец?       Девочка на мгновение оторопела, но неуверенно поддержала диалог, — Ну... Да. Я не хочу там учиться. Мне нравится дома. Мы с бабушкой читаем романы и изучаем звёзды. Ещё дедушка иногда рассказывает мне про арифметику, но мне не нравится. Но, признаться честно, в сто раз лучше слушать, как дедушка умножает, чем целыми днями сидеть в этом пансионе в душном воротнике и задыхаться от парфюмов окружающих воспитанниц и учительниц...       Арсений немного помолчал, — О, но дорогая, тебе же нужно образование. Если женщина хочет стоить чего-то как идвидуальная личность, то ей нужно окончить сначала пансион, а потом Институт Благородных Девиц. В противном случае придется выйти замуж за какого-нибудь старика, которого выберет твой отец и всю жизнь слушать от него, как тяжело добиваться чего-то. Разве ты этого хочешь?       — Вовсе нет. Я не считаю, что образование мне не нужно, просто я боюсь, что вдруг мне там не понравится. А вдруг я там никому не понравлюсь? Что если учителя заставят меня скрывать мои волосы под платком, или вообще мне придется читать намаз, потому что так будут делать все татарские девочки там? Мне страшно... Здесь я хотя бы понимаю, что мне стоит ждать. Даже отец. Да, он ругается на меня, но всё равно покупает мне те книги, которые я прошу. Кормит меня таким количеством пирогов, которое я попрошу... Он никогда не выставит меня на улицу, если я случайно разобью дорогой сервиз.       Арсений, хоть и удивленный её таким откровенным рассказом, обрадовался, что вошёл в доверие так сильно.       — Но с чего ты взяла, что в пансионе всё будет так плохо? Ты же там не была, не знаешь. Вдруг там все будут с тобой так же любезны, как и твоя семья?       — Потому что мою старшую сестру Алику заставили носить там платок и запретили лазать по деревьям. Раньше мы с ней постоянно бегали на пруд и прыгали там по камням, а ещё катались на ветках. А теперь, когда она окончила пансион, отец говорит ей, что приличные женщины не могут так себя вести. Мне очень жаль, что мы не можем с ней веселиться, как раньше. Я вижу, что ей тоже печально по этому поводу. Я не хочу, чтобы со мной было то же самое.       Дыхание её срывалось. Попов не нашёл, что ей ответить. Он понятия не имел, как на такое реагировать, а главное, чем можно ей помочь? Как утешить ребенка, у которого забирают детство? Если даже она уедет с ним в Петербург, это тоже будет для неё проблематично, пусть Попов и разрешит ей мататься где она хочет и сколько она хочет... Чем утешить её утрату?       Уже показалось поместье Смирнова. Оба про себя выдохнули, что на эту тему дальше говорить не придётся.

***

      Арсений Сергеевич быстро решил вопрос с каретой и временем уезда. Теперь он спешил обратно в дом к Гараевым, где сон уже начинал уходить.       На обратном пути темы о пансионе больше не поднимали. Вместо этого болтали о искусстве. Камила рассказывала, как любит рисовать деревья с того самого пруда, и что с каждым разом у неё получается всё лучше и лучше. Попов в ответ рассказывал ей о картинах Шишкина и Серого, что он сам лично видел в Петербурге в прошлом году на какой-то выставке. Глаза Камилы сияли. Он рассказывал ей о том мире, о котором она могла лишь мечтать. Арсений был пророком между Камилой и большим искусством, отчего у неё бежали мурашки. Она и сама не замечала, как всё больше начинает доверять Попову, и как щекотящее чувство в животе нарастает с каждой новой историей, рассказанной им.       Когда Арсений и Камила вошли в дом, Диляра уже занималась чем-то на кухне, в то время как вчерашняя старушка сидела за столом рядом и что-то быстро говорила ей по-татарски. Бората Айдаровича видно не было, но уже через пару минут он появился с заколотым бараном. Готовка была в самом разгаре.       Пока на кухне семейная пара была занята, бабушка переместилась в зал, чтобы познакомиться с гостем. Арсений Сергеевич старался вести себя просто, чтобы не вызвать у бабушки мыслей о своей насыщенности. Камилу попросили быть переводчиком между Арсением и абикой, поскольку никто из них не знак языка собеседника. Камила не была очень рада этому, поскольку татарский знала плохо, да и вообще как-то неловко быть третьим-лишним в разговоре двух, которые к тому же не могут без тебя обойтись       Половину слов девочка опускала на обоих языках, чтобы суметь перевести суть предложения хотя бы приблизительно. В результате чего у Арсения сложилось мнение, что бабушка проявляет некое недружелюбие по отношению к людям русской нации, а у абики, которую, как оказалось, зовут Адиля Фяритовна, что у Арсения нет достойного образования. Оба не высказывали вслух своё мнение друг о друге больше никогда.

***

      За столом было здорово. Камила уже не видела с опущенной головой, как загнанный в угол оленëнок. Она смеялась вместе со всеми с шуток Арсения Сергеевича и даже изредка вставляла что-то своё, когда родители рассказывали о ней какие-то истории. А ту шутку про дикую собаку, которая убила любимого ягнёнка Камилы, после чего девочка неделю не ела никакое мясо, Диляра не рассказывала, чему её дочь была несусветно благодарна.

***

      Борат упаковал Попову мяса с собой, ведь тот ещё вчера говорил, что интересуется бараниной, которую производит эта семья. Все решили пойти проводить такого любезного гостя.       По итогу визитом остались довольны все, кроме Елисея Павловича, который смотрел на пришедшего с татарами брата каким-то недоумевающим, даже глупым выражением. Нет, он нисколько не обиделся. Он изначально понимал, что Арсений вряд ли едет к нему. Слишком долго он его знал. Константин Николаевич сидел на банкетке у крыльца. Он перекидывал из руки в руку яблоко и смотрел на своего хозяина обиженным взглядом. Под глазом дворецкого красовался здоровый фиолетовый синяк. Когда подошли ближе, и Арсений Сергеевич смог разглядеть лицо слуги, его собственное лицо исказила насмешливая улыбка, которую он едва подавил. Камила даже засмеялась, за что получила по спине от абики. Попов кивнул Константину Николаевичу, мол, объясни, но тот махнул рукой. Потом.       Арсений сел в карету и напоследок помахал семье, стоящей чуть поодаль от Смирновых. Ему помахали в ответ. Особенно светилась в этот момент Камила, теребя другой рукой перстень, подаренный Поповым.