Уроборос I. Глава I «Тайное письмо с Площади Гриммо» (Софи Сентвен)

Новый Орлеан 3 июня 1980 г.

Я жила в комнате на втором этаже облезлого здания в районе Гарден-Дистрикт. Дом стоял криво, и если долго сидеть на подоконнике, вино в стакане держалось под заметным углом. Уже неделю я таскалась по Новому Орлеану. Любви к городу во мне за это время не прибавилось, зато здесь можно было петь на улице и получать за это доллар, иногда двадцатку, если прохожий оказывался добрым, пьяным или достаточно внимательным к моему декольте. Главное достоинство Нового Орлеана заключалось в том, что всем было плевать. Я могла вернуться в четыре утра, накуренная, с фингалом под глазом и гитарой в руках, и ни одна живая душа не спрашивала, кто я такая, откуда взялась и почему живу так, будто завтра меня всё равно снесёт ураганом. В то утро меня разбудил хлопок окна. В комнате гулял сквозняк, занавеска билась о раму, на полу валялась моя юбка, рядом была пустая бутылка. Я попыталась подняться, поморщившись от тупой боли в висках и увидела у двери письмо. Оно лежало у самого порога. Я сразу же отметила плотность бумаги — будто свёрнутая кредитка, края были чуть потрёпаны, но изгиб казался идеальным. Когда я дотянулась до него, в нос ударил запах дорогого мужского одеколона. Так пахли старые приятели отца из школы, когда приезжали к нам на ужин. Адреса получателя на конверте не было. Я нигде не оставляла адрес этой дыры, тем более магической совиной почте. Зато отправитель был указан ясно: ____ Сириус Б. Площадь Гриммо, 12 Лондон, Великобритания ____ Я решила, что сова промахнулась, ведь такое бывает, поэтому я только улыбнулась, хмыкнула, разорвала конверт и вытащила бумагу. И в тот же момент магия кольнула меня в пальцы, как током. Письмо будто… обиделось или что-то почувствовало. Я не была ведьмой, но пальцы у меня всегда были чувствительные, особенно после того, как я пару раз прикасалась к вещам, про которые маги говорили только шёпотом. Если что-то вибрирует под кожей — это не шутка. Это артефакт, правда или песня. Я раскрыла письмо, написанное от руки. Почерк был ровный, вычищенный, но нервный, словно человек держал в одной руке перо, а в другой стакан чего-то покрепче. ⸻ Роуз, С тех пор, как ты ушла, я не сплю. Мои ночи — это тоска, а дни пустота. Я слышу твой голос в скрипе лестниц, в дыхании ветра. Я не знаю, где ты, но если ты читаешь это… пожалуйста, напиши. Скажи, что мы не всё. Скажи, что я ещё имею смысл. Я не могу без тебя. — Сириус. ⸻ Я прочитала, но вновь только и хмыкнула. Бедняжка. Совсем, видать, поехал от любви. А бумага была дорогой. Мой отец, профессор в Ильверморни, пользовался такой, когда писал депеши в Международную конфедерацию магов. Значит, не мальчишка, наверное, старик. Ну правда, какой нормальный двадцатилетний пишет так, будто он секретарь Совета Старейшин? Я не выбросила письмо, вместо этого засунула его в сумку между губной помадой и недопитой фляжкой, а вечером пошла выступать в квартале. Люди бросали монеты, я пела и пила, но внутри меня звучал голос из письма, будто кто-то всё ещё держал это письмо в руках. Поздно ночью, вернувшись домой, я открыла окно. Снизу тянуло запахом дешёвого жареного цыплёнка из кафе. Я налила себе виски, достала бумагу и ручку. И начала писать, смеясь: ⸻ Дорогой Сириус, Я скучаю по тебе так, будто моя кожа всё ещё помнит твои руки и не желает признавать, что их рядом нет. Ты умеешь касаться меня так, как никто другой. Каждый твой поцелуй, словно искра в моей душе. Каждый шёпот, как магия. Я до сих пор чувствую, как ты входил в меня, будто хотел исчезнуть в моей плоти. Я закрываю глаза и вижу тебя между своих бёдер, слышу, как ты стонешь от того, как я обвиваю тебя ногами, тяну за волосы, шепчу тебе самые грязные слова. Ты помнишь, как я стояла перед тобой на коленях, как целовала тебя, как облизывала каждую жилку твоего тела? Ты скучаешь? Я да. Хочу тебя. Хочу, чтобы ты снова вошёл в меня с такой яростью, чтобы мне было стыдно вспомнить об этом утром. Хочу, чтобы ты снова звал меня своей грязной сучкой, своей девочкой, своей богиней. Хочу, чтобы ты сорвал с меня платье, стянул трусики и взял меня прямо на столе. Или у камина. Или на прямо на Площади Гриммо. Всё равно где, лишь бы ты был во мне. Я всё ещё пахну тобой. — Роуз. ⸻ Я ещё долго смеялась, а потом встала, сняла свои трусики с белым кружевом, в которых весь день пела на улице и вложила в письмо. Поцеловала конверт, оставив след помады и запечатала. Выйдя в ночь, я почувствовала тёплый и густой воздух Нового Орлеана. Я свернула на углу у старого почтового ящика и опустила письмо. Плевать мне было, если это розыгрыш или чья-то ловушка. Мне было весело.

***

Я прожила в этой дыре еще две недели, и за это время не увидела ни нормальных денег, ни мужиков, которые хотя бы трахались с чувством. Всё было каким-то тухлым, выдохшимся и без искры. А моя душа, тем временем, рвалась дальше. Я никогда не была из тех, кто живёт в доме. Я всегда была с дороги. И сидя у окна, я подумала: а почему бы не Лондон? Прошёл почти месяц с того письма, и мне было интересно, получил ли Сириус Б. мой ответ. Прочитал ли он? Может, даже ответил, а сова снова принесла не туда. Что, если он теперь мечется между надеждой и стыдом? А вдруг он богат? А вдруг он старый, холостой и отчаянный? А вдруг он готов меня принять, накормить… может, даже одарить вниманием, телом… галеонами? А может, он просто скажет «спасибо». А я? Я бы дала ему себя. Или хотя бы спектакль.

Лондон

23 июня 1980 г.

Полёт, ясное дело, я себе позволить не могла, не с моим-то кошельком. Однако мои документы, к счастью, были в порядке. Моё строгое детство в семье перфекционистов-волшебников хоть на что-то да сгодилось. Миссис Сентвен, будь она неладна, вечно твердила: Если у тебя и нет магии, пусть хоть твоя бумажная работа будет идеальной. А значит, в Соединённое Королевство меня пустили бы без лишнего дерганья. Мне только оставалось решить вопрос с маршрутом. Пришлось уговорить одного мерзкого ублюдка со стороны немагов Нового Орлеана выдать мне место на паром до Ливерпуля. Уговаривала я его без особой грации, но с результатом: с большой скидкой отбыла в своё путешествие. Путешествие состояло из семи суток под шумом волн, солёного ветра в лицо и мокрой койка в общем трюме. Что могло быть романтичнее? Ливерпуль встретил меня ветром, похожим на похмелье. Я сошла с корабля как есть — с одной сумкой. Волшебства вокруг не чувствовалось вообще, всё было до омерзения реальным: портовые крики, запах мазута, чайки, ворующие картошку из пакетов, и мужик, который предложил поделиться койкой прямо у трапа. Я вежливо отказалась, назвав его чем-то между крысой и мокрой тряпкой. До вокзала я дошла пешком, потратив больше часа на улицы, где каждый второй магазин пах тухлой рыбой или газетами. Ноги гудели, но я держалась. Станция Ливерпуль Лайм-стрит оказалась больше, чем я ожидала. Денег на билет у меня, разумеется, не было, но были губы, наглость и достаточно акцента, чтобы прикинуться слегка потерянной иностранкой. Один пожилой господин с усами и в шляпе сам отвёл меня к кассе и заплатил. Наверное, решил, что спасает сироту. Ну что ж, пусть так. Поезд до Лондона шёл почти четыре часа, пока я сидела у окна, держав сумку на коленях и считая фонари за стеклом. Мужчина напротив попытался завязать разговор, пока я не достала фляжку и не показала, как умею пить, не отводя взгляда. После этого он ушёл в другой вагон. Умный. Лондон начался с вокзала Юстон, где пахло жареными сосисками, мокрой газетой и бензином. Я торчала у вокзала больше часа, как дурочка с чемоданом и сигаретой, и плевалась от британского акцента, который звучал так, будто все тут ели буквы на завтрак. Город тянул влагу из воздуха, из камня, из людей. И вот, передо мной прошла женщина в мантии. Не в пальто. Не в куртке. А в чёрной, суконной мантии. На руке была клетка с совой. В Лондоне. В начале лета. На вокзале. Тут я и поняла, где здесь вход в магическую часть столицы Англии. Я пошла за ней, и уже через пятнадцать минут передо мной предстал вокзал Кингс-Кросс. И вот я стою перед этим величием с чемоданом, грязной подошвой и глазами, которые не спят вторую ночь. На мне был твидовый костюм, чуть потёртый, с лёгким запахом чужих духов и сигар, который сидел по фигуре. Достался он мне от одного продавца антикварной одежды ещё с Бродвея — сделка была… можно сказать, натурального обмена. Сверху была тёмно-синяя фуражка, и в моём представлении так и выглядели маги Англии: чопорно, строго, но чуть-чуть в стиле джаза, словно Бонд забрёл на приём к Майлзу Дэвису и остался там на завтрак. И всё, что мне оставалось — найти, чёрт побери, Площадь Гриммо. Женщина с совой шла уверенно, не оборачиваясь, но я успевала держаться позади, наблюдая, как шлейф её мантии подметал пыльный пол платформы. В какой-то момент я отвлеклась на скрип тележки и чуть не потеряла её из виду. И как раз в этот миг раздался гул, означающий отход поезд от платформы. Я обернулась вовремя и увидела, как она прошла сквозь колонну. Сквозь. Как привидение. Я не думала, просто пошла следом. Оказавшись на другой стороне, я чуть не выругалась. Передо мной открылся перрон, которого не было раньше. Там стоял огромный паровоз на запасном пути, несколько пустых скамеек и над головой возвышалась арочная крыша с гербом. Я стояла, поражённая, и только теперь почувствовала магию в воздухе. Она не щекотала кожу, не жгла пальцы. Она вибрировала, как ритм в грудной клетке. Я вышла с перрона, держа курс за женщиной. Она растворилась в боковом переходе, а я… я пошла в магический Лондон впервые в своей жизни.

Магический Лондон глазами сквиба был слишком нереальным. Здесь всё было по-другому. Улицы отличались от Нью-Йорка, Бостона, Нового Орлеана и всех тех городов, куда меня успела закинуть жизнь. В воздухе не было запаха бензина и хот-догов, вместо них воздух пах свечным воском, пеплом, варёным льном, мокрым мхом и немножко чем-то кисловатым. А ещё книгами. Здесь было очень много запаха книг. Я шла по узкому проходу, вынырнула между двух антикварных дверей и оказалась на улице, которую позже узнала как Косая аллея. Только что это была задворка лавки, а теперь, как будто город оказался в городе. По аллее тут и там были магазины с кривыми окнами, вывески с двигающимися буквами, котлы всех цветов радуги, стоявшие в витринах, и в каждом втором доме мелькали совы. Люди в мантиях и с палочками, дети в высоких носках, старики в цилиндрах. Я даже заметила какого-то бородатого мужика, который покупал живых летучих мышей в коробке. Сквиб, оказавшийся здесь впервые, чувствует себя, как… как барабан на джазовом джеме. Вроде нужный, но не вписывается. Я не боялась этого чувства, но знала, что я не отсюда. В этот момент мимо меня пронёсся мальчишка на метле, прямо над улицей. Ему кричал кто-то с лавки, но он рассмеялся и полетел дальше. Я присела на каменную скамейку и вытащила сигарету, закурила и замерла. Проклятая Англия, сырая, старая, пахнущая пивом и магией. Мне здесь определённо было место. Магия магией, но оказавшись в незнакомом городе, я всегда начинала с бара. Алкоголь и разговоры делают для сквиба куда больше, чем справочники и путеводители. А наличие груди, голоса и пары монет, упрощали получение информации. Так я поступила и в этот раз, почти сразу найдя маленький паб с витражами, которые дрожали от сквозняка так, как будто их собирались уронить. Я подняла глаза и увидела, как над дверью плясала надпись, вяло переливаясь с одной формулировки на другую: то «Котёл с пузырьками», то «Пузырящийся Котёл», а в какой-то момент и вовсе «В котле что-то шкварчит». Это было… убедительно. Я вошла, дверь взвизгнула, как в плохом вестерне, и в нос тут же ударил крепкий, сыро-древесный запах, как если бы выкинуть старую библиотеку в подвал пивоварни и туда же уронить бутылку ментоловой настойки. В пабе было полутемно. Тусклый свет разливался по потолку, отражаясь в лужах и мутных стеклянных банках. Пара стариков в мантиях сидели у окна, мужик с газетой, где заголовки шевелились, расположился у барной стойки. Я подошла и села рядом. Ко мне почти сразу подошёл внушительный бармен с бородой, закатанными рукавами и тяжелыми руками. Он посмотрел на меня, словно я ворвалась на собрание старших арканов в спортивном бюстгальтере, и проговорил: — Чего налить? — Пинту чего-нибудь, что не убьёт меня сразу, — ответила я и положила на стойку несколько немаговских центов. Он поднял одну бровь. — И вы, простите, откуда будете? — Америка, Бостон. Я впервые в Лондоне. Он поставил передо мной мутный бокал. Я сделала глоток и почти сразу пожалела, что попросила не убивать меня сразу. Напиток был тёплым, сладковатым, с солью и послевкусием старой дождевой воды, которую зачем-то настояли на траве. Но после семи суток на судне я могла пить почти всё, что не шевелилось в кружке. — Ну и чего ищете-то? — спросил бармен, продолжая смотреть на мои центы с таким видом, будто они оскорбили его предков. — Не похожи вы на туристку. Я потянулась к бокалу и сделала ещё один глоток. Если уж гадость попала внутрь, надо было хотя бы использовать её по назначению. — Есть тут одна улица. Площадь. Гриммо, двенадцать. Не знаешь, кто там живёт? В пабе стало тише. Где-то капала вода, у окна скрипнул стул, газета у мужика на стойке продолжила шевелить заголовками, но общий шум осел и я почувствовала это кожей. Бармен перестал вытирать кружку. Вот тебе и адресок, Софи. Молодец. Сразу сунула пальцы в розетку и ещё спросила, почему светится. — Девушка, такие вещи не спрашивают, — проговорил бармен и медленно положил тряпку на стойку. — Почему? — спросила я и улыбнулась, словно мне просто стало любопытно, но на самом деле я уже слушала. В такие моменты люди всегда выдают больше, чем собирались. — Потому что если вы не знаете, кто там живёт, значит, вам туда не надо, — произнёс он тише и чуть подался ко мне. — Это чистокровный старый род. Очень старый и не из тех, кто любит гостей. Я усмехнулась. — Звучит как мой отец. Бармен посмотрел на меня долгим взглядом, уже без прежней ленивой неприязни, и произнёс: — Не думаю. Ваш отец вряд ли водил дружбу с Пожирателями Смерти. Я моргнула и сразу же спросила: — С кем? Он сразу же пожалел, что сказал лишнее, это было видно по лицу. Такие лица я видела у мужчин, которые сначала обещали мне золотые горы, а потом вспоминали про жену, клятву у алтаря и ипотеку. — Забудьте, — сказал он. — Это не ваше дело. Не лезьте туда. Я кивнула, будто услышала добрый совет и собиралась поступить разумно. Разумеется, я не собиралась. Я вообще ни черта не забывала, особенно если слово цеплялось за меня, как припев старой немагической песни. Пожиратели. Странное название. Уловка? Секта? Банда? Очередные магические разборки, о которых говорил отец? В Америке я слышала про Гриндевальда, про Европу, про старые чистокровные семьи и их вечное желание доказать, что они вершина мироздания. Но здесь, судя по лицам в пабе, всё было свежее. Я допила эту местную жидкую мерзость, оставила на стойке центы, которые бармен так и не пожелал признать деньгами, и вышла на улицу. Ветер был влажный, с запахом дыма, пыли и чего-то травяного. Я купила карту магического Лондона в первой же книжной лавке, приняв поражение в пабе. Продавщица посмотрела на мои немаговские деньги так, будто я протянула ей дохлую мышь, но карту всё же дала. Видимо, даже волшебные снобы иногда выбирали прибыль вместо гордости.

***

Площадь Гриммо нашлась не сразу. Карта магического Лондона вела себя мерзко, улицы на ней то вытягивались, то прятались, то поворачивали названиями в другую сторону, словно проверяли, достаточно ли я упрямая, чтобы с ними связываться. Я успела трижды свернуть не туда, дважды выругаться на весь переулок и один раз напугать старушку в фиолетовой мантии, когда спросила, где здесь можно найти дом старого чистокровного психа с любовным письмом. Старушка прижала к груди сумку и зашагала так быстро, что я даже зауважала её возрастные колени. В итоге я простояла у фонаря два с половиной часа. Сигареты закончились на середине второго часа. Мои ноги ныли, но я не уходила, я не любила, когда за меня решали, куда мне можно, а куда нельзя. Захотела увидеть, значит, увижу. Тем временем Площадь Гриммо молчала, дома стояли одинаковые и слишком вежливые для мест, где явно хранились семейные скелеты. Я уже начала думать, что меня всё-таки провели, когда пространство между двумя зданиями дрогнуло. Сначала я решила, что у меня поплыло зрение от усталости, но стены словно сделали вдох, и там, где раньше была плотная линия домов, появилась дверь, а за ней проступил фасад. Целый дом вырос между соседними зданиями так буднично, словно всегда там стоял и просто до этого не хотел со мной знакомиться. Вот тебе и Гриммо двенадцать. Я даже не успела толком обрадоваться, потому что дверь распахнулась и из дома вышел парень. Не старик, не вдовец с трясущимися руками, не трагичный богач, который пишет письма у камина и пахнет одеколоном, старой бумагой и одиночеством. Оттуда вышел парень моего возраста, может, чуть моложе. Высокий, тёмноволосый, красивый. Его чёрные волосы спадали чуть длиннее, чем позволяли приличные волшебные семьи из круга моего отца. Рубашка была дорогая, джинсы на нём сидели идеально, движения были расслабленные и уверенные, с той породистой наглостью, которая бывает у людей, с детства знающих, что если они куда-то идут, остальные расступятся и предоставят им дорогу. Я залипла на него, ведь у каждого человека есть слабости, и моя, как назло, только что вышла из дома номер двенадцать. Он спускался по лестнице, не оглядываясь, прошёл мимо меня, и от него пахло тем самым одеколоном. Дорогой запах, который я помнила с утра третьего июня. Это был он. Сириус Б. Я вдруг ясно поняла, что вся моя версия про богатого старика развалилась с треском. Вместо старика передо мной был молодой, злой, красивый чистокровный парень из старого дома, к которому люди явно не ходили пить чай без завещания. Он сделал несколько шагов, потом остановился, повернулся и посмотрел прямо на меня. — Ты от Лили? Джули? — спросил он. У него был глубокий и бархатистый голос, без грубости, но с таким тоном, как если бы весь мир всегда отвечал ему быстро и по делу. Я хотела сказать: Лили кто? Джули кто? Но запах письма всё ещё стоял между нами, а его глаза смотрели так, что мой мозг, видимо, решил взять выходной. — Да, — сказала я почти уверенно, почти честно, как прекрасная ложь, если не знать, что под ней не было вообще ничего. Сириус коротко кивнул в сторону улицы и пошёл вперёд. — Хорошо. Я чуть дёрнулась от его интонации. Такие люди не просили, они двигали воздух вокруг себя и считали это нормой. Меня это раздражало и заводило. Я сняла фуражку и бросила её в кусты, меняя образ на ходу, взбила волосы у корней, прикусила губу, выпрямилась и пошла за ним. Сириус не оборачивался, но заговорил так, будто мы уже давно были в этом разговоре. — Лили всё ещё думает, что он их найдёт. Но я клянусь, никто не знает, что ключ не у меня. Я понятия не имела, о чём он говорит, и нормальный человек на моём месте остановился бы, признаваясь, что произошла ошибка. Но нормальные люди редко оказываются у магического дома в Лондоне после письма с чужой тоской и белыми кружевными трусиками в конверте. — Он их не найдёт, — сказала я и, чуть помедлив, добавила: — Сириус. Он не ответил, сворачивая за угол, а значит, я угадала, кто он. Я пошла следом, и внутри у меня стало слишком весело для ситуации, которая уже пахла бедой. Софи, тебе всё-таки повезло. Он не старик, не безумный вдовец, не профессор с трагедией в кабинете. Он молодой, богатый, красивый, из старого рода и, судя по тому, как улица будто сама освобождала ему путь, опасный. Не тот, кто возьмёт тебя на ручки, скорее тот, кто прижмёт к стене, а потом даст выкурить сигарету, пока ты вспоминаешь, как дышать. Вот это уже было похоже на удачный вечер.

***

Мы подошли к пабу и остановились напротив тяжёлой двери. На вид она напоминала врата в место, куда внутрь пускали только тех, кто мог выговорить собственную фамилию без ошибок и при этом не опозорить род до пятого колена. Сириус открыл её и придержал, даже не посмотрев на меня, словно это было частью его породы. Настоящий джентльмен, Моргана его возьми. Сегодня я точно его оседлаю, — подумала я, заходя внутрь, уверенная в праве входить в чужую историю без приглашения. Паб оказался на порядок лучше того, где я была днём: высокий потолок держался на тёмных балках, потолочные фонари разливали мягкий янтарный свет, портреты на стенах шевелились очень вежливо и не таращились, как деревенские идиоты, а в воздухе стоял запах кожи, древесного дыма, дорогого рома и палёного сахара, из-за которого сразу становилось ясно, что в Англии даже пьянство делится по сословиям. Даже табуреты у барной стойки были с бархатом. Респектабельное заведение, чтоб его. Сириус не сказал ничего, просто обошёл меня и пошёл вглубь помещения. А я двинулась следом и уже почти успела насладиться этим маленьким спектаклем, когда в голову врезалась мысль: что, если Лили здесь? Что, если она невеста, кузина, жена, чёрт её дери, кто угодно? Что, если сейчас откроется дверь, и в меня полетит аврорское проклятье за проникновение в чужую историю? Но было поздно, я уже вошла, Сириус уже вёл меня дальше, и чёрт побери, я доиграю этот спектакль до конца. Сириус уверенно остановился в центре зала и занял место за столом, где уже сидели четверо. Первым я заметила парня в очках, с взъерошенными волосами. Он сидел сбоку, но, заметив Сириуса, подвинулся ближе к краю и освободил место с привычной лёгкостью человека, который давно знает расстановку сил за этим столом. Рядом с очкастым сидела хрупкая блондинка с острым взглядом, от которого, клянусь, у меня задрожал глаз. Она смотрела спокойно и слишком внимательно для девушки, которую стоило недооценить. Я села рядом с Сириусом и улыбнулась ей с такой же вежливой наглостью. Ну давай, девочка, посмотрим, кто кого. Следующим был парень со шрамом на лице. Он был красивый и статный в плечах, с внимательными глазами, но шрам резал его внешность так резко, что взгляд всё равно возвращался к нему. Кто тебя так, сладкий? А рядом сидел толстоватый невысокий парень с грязно-жёлтыми волосами и мелким взглядом, словно крыса. Ситуация могла рухнуть в любой момент, но вот в этом я и была хороша. Я умела ловить ритм чужого разговора, улыбаться вовремя, кивать достаточно уверенно и вписываться в компанию с лицом человека, которого здесь действительно ждали. На один вечер я могла быть этой Джулией, если роль давала мне Сириуса Б. и шанс выйти из паба не одной. Очкастый протянул мне руку и сказал: — Привет. Я пожала её легко, с изящной улыбкой артистки, которая уже вышла к публике и собиралась держать зал до последней ноты. Сириус в это время даже не глянул на меня, просто подозвал официантку и спокойно, уверенно, почти лениво, сделал заказ. Именно это меня зацепило сильнее, чем хотелось бы. Я любила внимание, но ещё больше любила тех, кто мог не давать его слишком просто. Блондинка, тем временем, всё также смотрела мне прямо в глаза и, не выдержав, спросила без всякой разминки: — Ты Джули, да? — Ага, — кивнула я, улыбаясь ей так уверенно, что это имя почти успело стать моим. Роуз, Лили, Джули, хоть Изольда, лишь бы этот брюнет с глазами ночи сегодня в меня вошёл. Сириус едва заметно скривился. Ну и пошёл ты, — подумала я. Я тоже умею морду корчить, просто пока берегу силы. — Ну, с Джеймсом ты знакома, так что, Джеймс, представь подругу Лили остальным, — вздохнула блондинка, поворачиваясь к очкастому. Очкастый, Джеймс, слегка занервничал, и я сразу поняла, что он, видимо должен был меня знать, но не знал. Классика. Мне везло так стабильно, что это уже походило на проклятие. — Это Питер, это Римус. А это Мэри, — сказал Джеймс и почесал голову. Я улыбнулась шире. — Я Джули, — сказала я, удерживая эту ложь на лице лучше любой помады. — У тебя странное произношение, — нахмурился Римус и прислушался ко мне внимательнее, чем хотелось бы. Акцент. Чёрт, — я мысленно ударила себя по лбу, — ты американка в Лондоне, играешь англичанку, давай выруливай, пока тебя не похоронили прямо в бархатном кресле. Но прежде чем я успела открыть рот, Джеймс вмешался: — Отстань от неё. Питер тем временем пялился на мою грудь с такой сосредоточенностью, что ему почти можно было выдать свечку и немагический молитвенник. Я не возражала, потому что иногда мужская тупость бывает полезнее монет. — Так значит, ты и Лили с детства знакомы? — спросила Мэри, и её голос стал мягче, но вопрос уже подбирался ближе к сути. — Да, — уверенно сказала я. — Забавно, что Лили решила свести тебя, маглу, и нашего Сириуса, — хихикнула Мэри, укладывая голову на плечо Римуса. Ага, вот оно. Лили была подругой Джеймса, Мэри была с Римусом, Питер крыской, а я, значит, Джулия, подруга Лили, которую та отправила подсунуться к Сириусу ради его душевного здоровья или какой-то другой дурости. Судя по его взгляду, Сириус тоже это понял и в восторге не был. Я сделала глоток стаута и чуть прищурилась, чувствуя губами холодное стекло, пока мысли бежали быстрее, чем надо: как бы не вылететь из игры, не спалиться и соблазнить его, пока у меня есть эта ночь. — Я, может быть, и магла, — сказала я с улыбкой и намёком на акцент, стараясь глотать окончания, — но раз уж Лили просила меня… почему бы и нет? Стол замолчал, а я смотрела только на одного человека, на Сириуса Б., и думала, что если сыграю правильно, он забудет, кто такая Лили, кто такая Джулия и как его самого вообще зовут, потому что я буду у него в голове. И не только в голове. Сириус закурил и посмотрел куда-то вбок, в пустоту, мимо лиц, мимо моего плеча, а я сразу почувствовала себя ошибкой в кадре, случайной помехой, которую он уже решил убрать при первой возможности. От него тянуло холодом, и на секунду я снова оказалась шестнадцатилетней девчонкой у двери в кабинет отца после того, как он узнал про мой побег на фестиваль рок-н-ролла с сыном немагического аптекаря. Знал бы ты, красавчик, что месяц назад, может быть, нюхал мои трусики, и что я уже успела тебя дважды обмануть. Отец бы отшлёпал, а ты, интересно, что сделаешь? Пока я играла в кошки-мышки сама с собой, Мэри заговорила снова: — Наверное, всё это для тебя… необычно? Кружки летают, эльфы-уродцы за соседними столиками, палочки на столах? — спросила она, разведя руками с видом фокусника, который показывает дешёвый трюк ребёнку и заранее ждёт восторга. Я отпила пива уже увереннее, потому что мне нужно было топливо, чтобы держать ритм, врать и кадрить самого закрытого ублюдка за этим столом. — Лили показывала мне палочку и что можно ей делать, — сказала я, глядя в кружку. Сириус в это время наклонился к Джеймсу и начал что-то тихо говорить, а Джеймс слушал, ловил слова, иногда косился на меня и явно не знал, как реагировать, потому что ему, бедняге, никто не объяснил правила этой игры. — Ну, это понятно, но ты видела всего одну волшебницу, а тут целый паб! — произнесла Мэри, и в её голосе скользнула насмешка, слишком тонкая для прямой ссоры, но достаточно заметная, чтобы захотелось ткнуть пальцем ей в глаз. Пальцем, не палочкой. Она немного показушно засмеялась и Римус, словно вынужденный поддерживать компанию подружки, тоже улыбнулся, а я подняла брови и посмотрела на неё настолько театрально, насколько позволяла ситуация. — Это должно меня впечатлить? Что вы все с палочками и якобы выше меня? В этот момент замолчал весь стол, даже кружки, кажется, перестали стучать. Сириус наконец посмотрел на меня прямо, и я почувствовала себя не женщиной в чужом платье и с чужим именем, а неприятной статистикой, которую он уже отметил в уме и решил списать. — Она не это имела в виду, — сказал Джеймс почти умоляюще. — Нет, именно это, — ответила я и метнула взгляд на Сириуса, который смотрел так, точно во мне нашли плесень. Римус отставил кружку и чуть подался вперёд. — Лили говорила, что ты знаешь, что происходит в магическом мире? — спросил он тихо, не оправдываясь как его друг. — Знаю, что сейчас здесь всё жёстче для тех, кто рождён от маглов. Таких как я, — произнесла я спокойно, глядя ему в глаза. Римус кивнул, собираясь продолжить, но Сириус перебил его раньше: — Зачем ей это знать? Какой в этом смысл? Я говорил и всё ещё говорю: мне не нужна подружка, — жёстко произнёс он и затушил сигарету о стол резким жестом, от которого даже воздух, кажется, встрепенулся. Джеймс вспотел, очки поехали на нос, и он поправил их так поспешно, что линзы стали почти щитом от чужого скандала. Вот и всё, — подумала я. — Официально выкинута. Не прошла кастинг. Не подошла под роль. Но если я и была чем-то хороша, так это умением выстрелить, когда меня уже почти похоронили. Словами, а не заклинаниями из палочки. — Будто ты единственный хрен с палочкой в этом пабе, — выпалила я, вставая и отодвигая стул. — Вон, Мэри сказала, тут даже эльфы есть, с ними, глядишь, повеселее, чем с тобой и твоей кислой миной. За мной тут же поднялся Джеймс. — Джули, не уходи, подожди, — сказал он быстро. — Я пленница? — спросила я, повернувшись к нему. — Нет, но… — промямлил Джеймс, пока весь стол смотрел на меня с таким ужасом, что я почти поверила в порчу вечера, семейной репутации и чьей-то веры в хорошие намерения. Я выдохнула и кивнула в сторону сцены, которая пустовала, но явно была где-то в глубине зала, потому что если меня собирались выбросить из игры, я хотя бы хлопну дверью так, чтобы у всех заложило уши. — Тогда можно я пойду к сцене? Я бы хотела спеть, — произнесла я и подмигнула Питеру, который и без того таял, как сыр на сковородке. Я шагнула на сцену на каблуках, с пивом внутри и с чётким знанием, что если уж и лететь вниз, то с песней. Микрофона там не было, зато у стены стояло старинное полированное пианино с резьбой и живыми клавишами. Белые и чёрные цвета выглядели почти как моя мораль после третьего бокала. Я села, вдохнула, провела пальцами по дереву и начала бой, потому что песня была немагическая, а эти волшебные снобы вряд ли её знали. «Goodbye stranger, it's been nice Hope you find your paradise Tried to see your point of view Hope your dreams will all come true…» (Прощай, мой странник, мне было хорошо, Пусть найдёшь ты свой уголок, свой рай далеко. Я пыталась взглянуть на мир твоими глазами, Пусть сбудется всё, что так ярко горит между снами.) Я усмехнулась, глядя в зал. Официанты качали головами, кто-то из стариков даже приударил кружкой по столу, и я, не сбившись с ритма, вставила свои слова: «And if you ever find a letter With white lace panties folded better — That was me, you see, surprise! Goodbye stranger, close your eyes.» (А если вдруг найдёшь конверт, А в нём — кружев, забавный флёр, То это я, вот так, без фраз — Прощай, мой странник. Закрой глаза.) Публика взорвалась почти сразу: смех, одобрительное улюлюканье, хлопки, один из эльфов за дальним столом расхохотался так сильно, что ударился ушами о поднос. Я закончила на мажоре, встала из-за пианино, провела пальцами по бедру и ушла со сцены с видом женщины, которая только что получила не Грэмми, конечно, но хотя бы право на бесплатный бокал от слушателей. У ближайшего столика сидели двое парней, рыжий и блондин. Я села на край их стола, закинула ногу на колено, хлопнула ресницами и поприветствовала их низким голосом. Через несколько минут мои икры уже лежали у блондина на бёдрах, а я рассказывала ему про Нью-Йорк, ночные улицы и птиц, которые орали под окнами так, что весь романтизм хотелось прибить тапком. Он слушал с красными ушами и глазами новобранца перед брачной ночью, пока рыжий слишком старательно кивал, явно пытаясь поймать мой ритм. Сириус подошёл без шума. Я почувствовала его раньше, чем услышала, как блондин перестал смеяться, или как рыжий внезапно заинтересовался своей кружкой. Сириус остановился рядом и с холодом в голосе произнёс: — Ты вроде бы пришла со мной? Я обернулась через плечо, оставляя ноги на блондине, который чуть не подавился пивом, и сделала затяжку. — Пришла, но уйду не с тобой, — ответила я, смотря прямо в его штормовые глаза. Сириус опустил взгляд на мои ноги, потом снова посмотрел мне в лицо. — Ты не Джули. Верно? — спросил он. Я улыбнулась, снова вдохнула дым и выдохнула ему почти в грудь: — И не Роуз. Он нахмурился, ресницы дрогнули, глаза на миг стали совсем тёмными, но он не сказал ни слова. Я отвернулась от него, сохраняя на лице ту самую уверенность, которая всегда у меня держалась на алкоголе, наглости и полном отсутствии плана. Он просто ветер в спину, — сказала я себе. — Красивый, злой, породистый ветер, от которого сердце почему-то стучало слишком громко для женщины, решившей его игнорировать. Я снова вернула внимание к парням за столом, возвращая беззаботную Софи из Бостона, и продолжила рассказ про лавку, где ночью продавали самых свежих устриц и давали петь в микрофон под саксофон. Блондин захихикал, рыжий кивнул. Мальчики хотели быть хорошими, а я хотела быть опасной, но Сириусу это не понравилось. Я чувствовала его за спиной всем телом, когда парни у стола вновь притихли. В этот раз блондин осторожно подвинул мою ногу, рыжий уставился в пустоту, а официантка внезапно нашла важное дело в другом конце зала. Сириус ничего не говорил и не шевелился, но воздух вокруг нас потяжелел. Игнорировать его ещё минуту мне бы уже не дали. Я взяла кружку и почти отпила, когда стол резко развернулся, магия ударила по пространству, от чего я едва не уронила пиво. Сириус уже стоял прямо передо мной. — Откуда, Мерлин дери, ты знаешь Роуз? Кто ты такая? — спросил он, сдерживая гнев, от чего мне становилось только хуже. Блондин поднялся первым, и я почти успела решить, что он попробует меня защитить, но он просто забрал кружку и ушёл вместе с рыжим, оставив мне печальную участь женщины, которая уже выбрала, кому из них отдаться за пабом. Пришлось вставать самой. Я была ниже Сириуса, но не чувствовала себя маленькой, потому что каблуки, злость и пиво иногда держат спину лучше любого корсета. — Поболтать захотел, да? Ты же говорил, что тебе всё это не нужно, сладкий, — спросила я, больше не изображая английский акцент. Он медленно моргнул, и на этот раз в его лице появилась уже не только злость. Там была тревога, которую он не успел убрать. — Ты… одна из них? — спросил он. — Да, — сказала я, понятия не имея, о ком речь. Во мне загорелся азарт, игра шла быстро, ставки росли, и я выбрала самую идиотскую карту из возможных. Сириус резко схватил меня за руку и потащил к выходу. Я едва успела схватить свой чемодан и поймать полный шока взгляд Джеймса. Мэри же засмеялась, уткнувшись в плечо Римуса, видимо, решив, что мы с Сириусом уходим трахаться. Прохладный летний воздух ударил в лицо, когда паб остался за дверью вместе с музыкой, дымом и чужим смехом. Снаружи была пыль, свет фонаря, далёкие крики сов и кирпичная стена, к которой Сириус прижал меня почти сразу. Твидовый пиджак затрещал на моих лопатках. Он наклонился ко мне вплотную, его дыхание оказалось горячим и грубым у самого лица: — Кто тебя послал? Малфой? Лестрейндж?! — фамилии показались смутно знакомыми. Я слышала их в лекциях отца, которые я кое-как уживались в моей голове вместе с репертуаром Rolling Stones, похмельем и стойким желанием сбежать из дома. — Да, — выдохнула я и сразу поняла, что совершила ошибку. Сириус разозлился уже по-настоящему. Его пальцы сильнее сжали мою руку, вторая ладонь дёрнула меня за манжету, и весь мой дешёвый спектакль внезапно оказался на краю очень настоящей пропасти. Он потянулся к палочке, а я резко подняла руки вверх. Даже собака знает, когда лучше перестать лаять. — Мерлин, ты чего такой злой?! Я всего лишь случайно получила твоё плаксивое письмо и ответила! — зашипела я, сама вжимаясь спиной в холодную кирпичную стену. Твидовый пиджак неприятно тянул за плечи, слегка мокрые волосы липли к вискам, дыхание выходило рывками. Я дышала слишком быстро, почти захлёбываясь от страха, потому что если бы он решил начать дуэль, у меня бы не было ни единого шанса. Я была сквибом, он был волшебником, который развернул стол в пабе одной раздражённой мыслью. — Что?! — ошарашенно спросил он, но палочку не опустил. — Это было полмесяца назад. Письмо пришло не по адресу, я выпила, была в настроении и решила: почему бы не ответить? — произнесла я, стараясь почти успешно говорить внятно, ведь алкоголь уже испарился из крови, оставив после себя сырость, страх и вожделение. — Ты?! — прошипел он. — Ты прислала то письмо? То бельё?! Те строчки?! Он схватил меня за грудки, его пальцы врезались в ткань, и я ахнула от неожиданности, близости и запаха дорогого одеколона, который всё ещё жил у меня в памяти вместе с бумагой, чужим почерком и идиотским письмом. — Тебе не понравилось? — спросила я, поднимая на него глаза с самым невинным взглядом, на который была способна женщина, прижатая к стене мужчиной с палочкой и серьёзным желанием выяснить, кто она такая.