Глава II «Отклик из темноты» (Сириус Блэк)

Лондон

23 июня 1980 г.

Я стоял у стены за пабом, смотрел в лицо этой проклятой американки и пытался понять, где у происходящего заканчивается бред и начинается уже клинический случай. Зелёные глаза, губы, изогнутые в полуулыбке, вульгарное, вызывающее выражение лица с явным посланием на весь мир. В ней не было ни следа от Роуз. Ни взгляда, ни запаха, ни даже манеры держать сигарету. И всё же бельё было её. Я держал эти трусики в потайном кармане почти три недели. Двадцать сраных дней, с того самого утра, когда пришло письмо. Одно на сотню моих, шестнадцать строчек, поцелуй помадой на конверте и кружево, пахнущее жасмином, табаком и, кажется, виски. Я думал, это Роуз. Я был уверен. Я хотел быть уверен. Неделю я не выходил из комнаты, игнорировал совещания, вылазки, Джеймса, собственный голод и тот проклятый дом, который дышал мне в затылок материнским голосом. Я почти не спал. И да, я дрочил на эти слова, на кляксу поцелуя, на чёртово кружево, потому что человек в двадцать лет может сколько угодно изображать героя, но ночью всё равно остаётся один на один с тем, что у него отняли. И что теперь? Передо мной стояла фальшивка, самозванка в твиде, с наглостью на лице и акцентом с американского севера. — Ты Пожиратель? — спросил я глухо и сам услышал в своём голосе надежду. Пусть будет врагом. Пусть будет тем, кого можно оглушить, связать, допросить, отдать Ордену или просто ненавидеть без остатка. — Я буду отвечать «да» на всё, что ты скажешь, сладкий, — выдохнула она, облизав губы. Для неё всё это было игрой, а у меня внутри за секунду поднялось такое бешенство, что я отдёрнул руки и спрятал палочку обратно в карман, иначе мог бы сделать что-нибудь слишком резкое. Она продолжала смотреть на меня с голодным интересом, с которым некоторые люди смотрят на завтрак после трёхдневной пьянки. Мне стало не по себе. — Ты трахнешь меня или как? — спросила она с невинностью, от которой захотелось удариться затылком о стену. Я отступил и упёрся спиной в холодный кирпич. Передо мной стояла уличная девчонка с сумкой, пивом в крови и полным отсутствием инстинкта самосохранения, а реагировал я так, словно передо мной был Сивый. — Ты… ты сдурела, — прохрипел я сухо, без настоящей злости, потому что злость уже начала путаться с чем-то другим. — Знаешь, ты чертовски милый, когда злишься, — произнесла она и шагнула ближе. — Брови такие прямые, губы дрожат. Ты бы мог трахнуть меня прямо здесь. У стены. Сейчас. Во рту пересохло, в голове стало пусто и шумно, а где-то внутри поднялся старый голод, который я ненавидел в себе почти так же сильно, как Гриммо, материнские указы и фамилию Блэк на семейном гобелене. — Как тебя зовут? — спросил я, глядя ей прямо в глаза. Она усмехнулась и выдержала мой взгляд без малейшего желания отступить. — Софи. София Сентвен. Я сквиб из Бостона, а ты, видимо, просто мальчишка с травмой на всю голову. Я резко шагнул к ней вперёд, вновь почти вплотную. — Я не маг с травмой на всю голову. Это у тебя что-то не в порядке. Кто, Мерлин возьми, посылает кружевные трусы незнакомцу?! — рявкнул я. Она вновь улыбнулась. — Ты подрочил? Я выдохнул, достал сигарету из внутреннего кармана куртки и щёлкнул зажигалкой. Пламя коротко осветило её лицо. Софи Сентвен. Имя уже сидело в голове неприятной занозой. Сквиб. Бостон. Полная чушь. И при этом она стояла передо мной живая, наглая и чужая до последней ресницы. — Тогда хотя бы скажи, ты Сириус? — спросила она с таким видом, будто мы стояли не у задней стены паба после почти сорванного допроса, а где-нибудь у стойки, выбирая, кто кому платит за выпивку. — А Б. — это второе имя? Или фамилия? Я поднял брови и криво усмехнулся. Она правда не знала кто я, не знала о Поттерах, о войне, о Пожирателях, о том, что в Лондоне за лишнее имя можно получить проклятье в спину. Ни хрена не знала. Сквиб из Америки, случайная, шумная, грязная и при этом честная хотя бы в собственном неведении. После недель шифров, совещаний, засад, смертей и писем без ответа это неведение ударило по нервам почти сильнее её наглости. Я затянулся, горечь прошла по горлу и немного собрала мысли. Она хотела трахаться? Пусть. Это не Роуз. Это просто живое, голодное тело без прошлого, без обещаний и без права что-то требовать от меня утром. — У тебя есть резинки? — спросил я, не глядя на неё. — Есть, сладкий, — ответила она без паузы и тут же перехватила сигарету у меня изо рта. Она сделала это слишком уверенно, и я не успел даже разозлиться. Софи затянулась, прищурилась и прислонилась к кирпичной стене, позволяя свету фонаря лечь на скулы. Не Роуз. Совсем не Роуз. Но отличающаяся грязной, уличной, дерзкой красотой без воспитания и сожалений. — Но ты не ответил на мой вопрос, — добавила она. Я наконец посмотрел прямо в её зелёные глаза. — Блэк, — сказал я спокойно. — Сириус Блэк. Третий и последний. Она усмехнулась, чуть качнув бедром. — Звучит как дешёвый виски. Или как парень, у которого проблемы с законом. — И то, и другое, — буркнул я. Сигарета дымилась в её пальцах, а я смотрел на неё и чувствовал, как весь этот проклятый день, письмо, догадки, разочарование, ярость и стыд постепенно стекают вниз, оставляя после себя пустое злое желание. Может, пусть будет так. Один раз. Одна ночь. Незнакомка без имени в моей жизни. Без прошлого. Без Роуз. Она повернулась ко мне спиной, чуть расставила ноги и выгнулась, приподнимая юбку. Тогда я увидел белое кружево, почти такое же, как то, что я таскал в кармане двадцать дней. Я поймал себя на мысли, что запах, наверное, похожий, только теплее и сильнее, и тут же разозлился на себя за это. Я всегда любил запах женщин. Особенно тех, от которых пахло улицей, табаком и дешёвым мылом, потому что с ними не нужно было говорить о будущем. Она достала презерватив из кармана твидового пиджака с привычной лёгкостью, и я даже не успел удивиться. В её мире, видимо, такие вещи лежали рядом с сигаретами, мелочью и чужими письмами. Я задержал взгляд на её заднице. Она была тощей, узкой, совсем не такой, как у Роуз, и от этого злость снова царапнула грудь. Как я мог не заметить раньше? Не тот размер, не та форма, не тот выбор цвета для нижнего белья. Это была не Роуз, и сейчас мне уже было почти всё равно. Я подошёл вплотную к её спине и вдохнул аромат её волос. В голову ударила смесь из запахов улицы, табака и духов с чем-то сладким и горьким. Я привык к таким запахам, иногда они заводили сильнее, чем любые французские флаконы на туалетных столиках девиц, которые с детства учили держать колени вместе и фамилию выше подбородка. Я обнял её сзади, трогая маленькую и жёсткую грудь через тонкую ткань бюстгалтера. Не Роуз. Совсем не Роуз. Софи была выше, костлявее, резче, и в ней не было той мягкости, по которой моё собственное тело узнавало любимую женщину даже в темноте. Она низко и хрипло застонала, с тем же джазовым надрывом, который я уже слышал в пабе, и у меня моментально напряглось в брюках. — Ты бы потише, — сказал я хрипло, чувствуя, как садится голос. Она засмеялась, чуть откинув голову назад. — Тебе что, семнадцать? Боишься, что поймают? Это, между прочим, восьмидесятые, сладкий. Мы взрослые люди. Она подалась назад, прижимаясь ко мне сильнее, и я сжал зубы. Внутри всё жгло, но улица была слишком открытой, слишком светлой под фонарём, слишком близкой к двери паба. Она была громкой, пьяной, чувствительной, и если я сейчас сорвусь прямо здесь, об этом узнает весь район, а потом Джеймс будет смотреть на меня тем самым взглядом, которым он смотрел на мои худшие решения с пятого курса. — Давай в мотель, — сказал я ей на ухо. — У меня за углом есть комната там. Она повернулась ко мне, и под фонарём её глаза стали темнее. — Веди, сладкий, — произнесла она, облизывая губы. Я не стал спорить, схватил её за руку и быстро повёл по переулку, мимо лондонских луж, тяжёлых дверей, мокрых стен и окон, за которыми люди жили своими нормальными жизнями. Нормальные жизни раздражали сильнее всего, они всегда существовали рядом, пока мы прятались, дрались, хоронили, ждали следующего имени в списке убитых и писали письма тем, кто уже не отвечал. Софи шла рядом, не жалуясь на каблуки, только иногда спотыкалась на неровной мостовой и смеялась себе под нос. Чемодан бил меня по ноге, её пальцы в моей руке были холодными, но держалась она крепко.

***

Я открыл дверь комнаты мотеля ключом и впустил её первой. Свет был тусклый, на ковре темнели старые пятна, в воздухе стояли пыль и чужая кожа. Комната выглядела так, как и должна была выглядеть комната для людей, которым утром не о чем говорить. Софи огляделась и поморщилась. — Какая английская безвкусица. — Это ты про свой прикид? — спросил я, закрывая дверь. Она повернулась через плечо, стянула твидовый пиджак и осталась в лифчике, юбке и белых гетрах. — Это я про твою причёску, — ответила она с усмешкой. Я щёлкнул замком и задержался у двери, наблюдая, как она проходит к кровати без стеснения, без попытки стать красивее, чем была, без выученного женского ожидания, когда мужчина должен догадаться, куда смотреть. Софи легла на спину, приподняла юбку и посмотрела на меня так, словно уже знала, что я подойду. Сердце стучало слишком быстро, весь день, письмо, догадки, разочарование, злость, ревность к призраку и стыд за собственную глупость слились в одно место, в один запах, в её белое кружево и зелёные глаза. Я сорвал с себя верх, оставаясь в майке и подошёл ближе. — Кто тебя одел в это тряпьё? Она облизала губы. — Неважно, кто одел. Важно, кто снимает. И кто оденет после, — её голос был хриплый, ленивый, вызывающий, и я почти улыбнулся. Я стянул майку, бросил её на стул и заметил, как она вскинулась на локтях, скользя взглядом по моим рукам, груди, старым ссадинам, татуировкам. — Татуировки? — спросила она. — Это не музей, можно потрогать руками. И не только руками, — сказал я, проводя пальцами по её бедру. Затем наклонился к ней, и она сразу потянулась навстречу. Поцелуй получился резким, злым, почти грубым, но она не отстранилась, только обвила ногами мою талию и потянула ближе. В поцелуе смешались табак, пиво и наглость. Я ненавидел, как быстро тело перестало спорить с головой. — Эти трусики ты оставишь мне тоже, — сказал я ей в рот. Она рассмеялась, чуть прикусив мою нижнюю губу. — Ты коллекционер или просто очень одинокий? Я ответил новым поцелуем, уже на шее, ключице, рёбрах, животе и ниже, от чего её дыхание начало сбиваться, а руки вцепились мне в волосы. Софи хрипло выругалась, дёрнулась подо мной и вдруг сказала: — Мне бы в душ, сладкий. Ещё утром я была в Ливерпуле. Эта фраза ударила сильнее, чем должна была. Поезд, дорога, кожаное сиденье, пот, её тело в белье, которое она носила весь день, и полное отсутствие стыда в голосе. Именно эта смесь меня и довела до края. Я поднял голову и вновь рассмотрел её. Она лежала на смятом покрывале, тяжело дышала, улыбалась одной стороной рта и ждала, что я сделаю дальше. Хорошо. Слишком хорошо для случайной ночи, которая уже пахла проблемами. Я стянул трусики с её ног, не отводя взгляда, вдохнул их запах, и спрятал бельё в карман брюк. Теперь и это было моим. Я вновь опустился ниже, уткнулся носом туда, где горячая, влажная и мягкая кожа пахла потом, солью и ночью, и начал вылизывать её губы, играя с клитором. — Ты как пёс, Мерлин всемогущий… — хрипела она, и я улыбался прямо между её ног. Я не мог больше ждать. В голове стояли её пошлые строчки, от которых я полмесяца сходил с ума. Я с трудом оторвался от её киски и сдёрнул с неё юбку, оставив только белые гетры и лифчик. — Ты помнишь, что писала мне, грязная ты сучка? — выдохнул я, расстёгивая ремень, срывая застёжку на собственных брюках. Она притянула колени к груди, и передо мной открылся целый мир. Женское тело, длинные ноги, контуры рёбер, чуть напряжённый живот. — Что-то про то, как облизывала каждую жилку на тебе? — спросила она, облизав губы. Я выругался сквозь зубы: — Мерлинова борода, знаешь… Роуз никогда не брала в рот. Я думал, она про шею писала или про руки, а потом начал представлять… Пальцы соскользнули с пряжки, я достал член, оставив брюки спущенными наполовину. — Как тебя хорошенько оближут? — продолжила она, спуская ноги на пол. — На колени, — сказал я хрипло и она подчинилась сразу же. В этот момент у меня окончательно сорвало крышу и нечто древнее и анимагическое вырвалось наружу. Я подошёл ближе, наблюдая как она разглядывала меня снизу, высунув язык. От этого вида у меня перехватило дыхание. А потом она подалась вперёд и я почувствовал её язык на головке, от чего сам невольно двинулся вперёд. Минет длился не больше минуты, я просто не выдержал бы дольше. Полгода без женщины, полмесяца с этими её строчками в голове, недели на трусиках и поцелуе в конверте. — Стой, киска, — прошептал я не своим голосом, когда она ловко обходилась без рук, только губами. Но она не остановилась и я схватил её за волосы, отрывая губы от члена, и пытаясь не кончить прямо ей в рот. Я вновь посмотрел на неё. Её лицо её было мокрым, губы опухшими, зрачки расширенными. Она стояла на коленях с зелёным пламенем в глазах, блестящей от наших жидкостей грудью, — и этот вид заводил меня до дрожи. В этот момент я был готов на всё, чтобы забыть, кто я, кого потерял и что будет дальше. Была только она, её запах и этот грязный рот. — Живо на кровать, — бросил я низким голосом. Она быстро поднялась, перелезла на кровать и встала на четвереньки, так что ступни удобно свисали с края. Чёрт возьми, откуда она знает, что это моя любимая поза? Может, у таких девочек это в крови? Я расстегнул её бюстгалтер, скинул его куда-то на пол, провёл пальцами по рёбрам, по лопаткам и опустился позади неё. Желание попробовать её вновь диктовало мне, и я, не теряя ни секунды, вцепился пальцами в её бёдра, развёл их шире и начал вылизывать её снизу вверх. Она уже и так была мокрая от самой себя, но я хотел, чтобы она задыхалась и дрожала от моего языка и слюней, чтобы потом вспоминала, как срывала глотку в дешёвом мотеле Лондона. Параллельно, я быстро натянул презерватив, как делал это сто раз раньше, когда не было времени, только желание. Ещё чуть-чуть, и я почувствую её полностью во всю длину, и, возможно, сойду с ума окончательно. Я вошёл в неё и меня охватило ощущение, словно я бесконечно срываюсь в пропасть, пока дно становится ближе с каждым движением. Но на деле это заняло минуты две, не больше. Я врезался в неё сзади, держал за бёдра, вжимался животом в спину, а она кричала так, что у меня заложило уши. — Ещё! Ещё! Ещё! — орала она, будто сам Салазар поселился у неё под кожей. Я резко кончил, едва не завалившись на неё сверху. И, Мерлин возьми, в этот момент она кончила следом так громко, что у меня в голове загудело, как при трансгрессии на дальнюю дистанцию. Я уткнулся лицом в её спину, а после не выдержал и всем весом упал на неё, придавливая к смятой простыне. — Годрик всемогущий… — выдохнул я. Это был не просто секс. Это было… что-то вроде стихийной беды. Рвануло так, что внутри всё опрокинулось. Она засмеялась в подушку: — Вот это я называю хорошей прелюдией. Я вдавил её глубже в матрас, всё ещё оставаясь внутри. — Ты бы поспешил выйти, сладкий, — хрипло сказала она, — иначе вся сперма вместе с резинкой окажется внутри, когда твой член упадёт. Я почти рассмеялся. В эту ночь я впервые за долгое время не думал ни о войне, ни о том, что будет дальше. Я вышел из неё, снял резинку и сел на край кровати, всё ещё тяжело дыша и чувствуя, что тело не собирается приходить в норму так быстро, как должно было. Член всё ещё стоял с совершенно подростковой настойчивостью, и я разозлился на собственную плоть. Полгода без женщины, редкие дрочки, три недели с чужим письмом в голове и кружевом в кармане. Отлично, Блэк. Очень достойно. В голове вновь крутилась Роуз. Сколько я написал ей после письма этой американки. Сколько грязи, сколько пошлости, сколько вещей, которые раньше из меня нельзя было вытянуть так просто. Теперь я сидел на краю кровати в мотеле с использованным презервативом в руке и думал, как Роуз прочитает всё, что я ей накатал, и решит, что я окончательно рехнулся. — Ты писал ей письма после того, как получил моё? — спросила Софи, переворачиваясь на спину и глядя мне в лицо. Она лежала голая на смятом покрывале без стыда, с влажными волосами и красными следами моих пальцев на коже бёдер. Я смотрел на неё и почему-то не смог сразу ответить. — Каждый день, — сказал я честно. Софи пожала плечами. — Я не получала ни одного письма после. Видимо, сова больше не ошибалась. Она поднялась с кровати так естественно, словно всю жизнь выходила голой из чужих постелей и не собиралась никому объяснять, почему имеет на это право. Я поймал себя на том, что смотрю слишком внимательно, и почувствовал себя застуканным мальчишкой. — Ты куда? — спросил я резче, чем хотел. — За сигаретой, — усмехнулась она, сразу заметив мою реакцию, и подошла к моему пиджаку, достала пачку, бросила её мне и забрала одну сигарету себе. Я щёлкнул пальцами, поджёг свою, затянулся и почти сразу прикурил ей на автомате, как делал сотню раз до этого с другими женщинами, только с ней это почему-то выглядело продолжением разговора. Мы заговорили одновременно: — Бостон? — спросил я. — Ты так просто колдуешь без палочки? — спросила она в тот же миг. Я усмехнулся и чуть склонил голову. — Я кочую с места на место, зарабатываю пением, — сказала она первой, затягиваясь без девичьего кашля и попытки казаться приличной. — Новый Орлеан был последним местом в Америке. В Бостоне я родилась. — А в Англию зачем приехала? — спросил я, наблюдая, как она садится голая в кресло и вытягивает ноги. — К тебе, — сказала она и перекинула ногу на ногу, глядя прямо мне в глаза. Я не ответил. Её прямота ударила слишком близко, и мне это не понравилось. Я не хотел быть причиной, не хотел быть целью, не хотел, чтобы случайная ночь вдруг получила смысл. Софи заметила это, конечно. Такие, как она, быстро замечали слабые места. — Так почему ты так просто колдуешь без палочки? — Потому что я из старого рода Блэк. И моя магия отточена и натренирована. Хогвартс учит разному, если не спать на каждом уроке, — начал я, но она сразу перебила: — Ой, знаю я про ваш шмогвартс. Я закончила Ильверморни, — сказала она и подняла бровь. — Моя семья не из ваших двадцати восьми, но отец из старого рода, мать из французского, фамилия Сентвен новая. Её когда-то дед сменил. Так что я чистокровный сквиб. Красиво звучит, правда? Почти как семейное проклятие в семейном фоллианте. Я затянулся и посмотрел на неё внимательнее. В ней ничего не складывалось в одну нормальную картину, и от этого хотелось или выгнать её, или задать ещё десять вопросов. — Может, твоя чистая кровь и даёт тебе силу, — сказала она, сверкнув глазами. — Но над тобой посмеются, если твой ребёнок тоже окажется сквибом. — Я не бегу за чистотой крови, — сказал я и отвёл взгляд к окну. — Это я поняла, когда ты сморщился от слов блондинки про то, что подружка очкастого хочет свести тебя с маглой, — усмехнулась она, поднимаясь, чтобы выбросить бычок в окно. — Роуз магл, — сказал я просто. Слова повисли в комнате. Софи застыла с окурком в пальцах и впервые за всё время не нашлась сразу, что сказать. Хорошо. Значит, у неё всё-таки были места, куда можно попасть. Я встал, начал натягивать брюки и застёгивать ремень, не глядя на неё в упор. Пусть считает меня кем хочет: богатым чистокровным ублюдком, который трахнул её в мотеле из злости и одиночества. Пусть, так даже проще. Стыдно, зато понятно. — Если бы я была полноценной ведьмой, я бы ни за что не ввязалась в историю с немагами, — неожиданно сказала она. Я повернулся к ней слишком резко и захотел спросить почему. Почему она сказала это так, словно речь шла не о взглядах, а о ране? Почему для неё магия и маглы стояли по разные стороны? Почему она, сквиб из чистокровной семьи, говорила о ведьмах с такой злостью и завистью одновременно? Я не спросил, мне не нужно было привязывать её к себе. Это плохая идея, Блэк. Она не Роуз. Она просто грязная маленькая американка, которая сама выслала трусы незнакомцу, дала себя трахнуть в первый же вечер и стояла передо мной с голыми коленками, сигаретой и такой прямотой, от которой хотелось сделать ещё одну глупость. Мы одевались почти зеркально. Я застёгивал ремень, она натягивала юбку. Я поправил рубашку, она застегнула лифчик, провела пальцами по волосам и хмыкнула, глядя в мутное зеркало. В комнате стало глухо и тихо. Разговор умер. Я смотрел на неё украдкой, через плечо, и держал язык за зубами. Почему ты пришла сюда? Почему не испугалась? Почему не дрогнула, когда я держал палочку? Почему сказала про немагов именно так? Я вновь не задал ни одного вопроса. Софи тоже молчала, поправляя гетры и собирая волосы в хвост, а я чувствовал в кармане кружево. Уже два куска чужого белья. Одно было ошибкой, второе решением, и оба пахли тем, что мне стоило бы выбросить в ближайший камин. Я достал обе пары трусов и бросил ей на постель. Она посмотрела, приподняла бровь и молча забрала их в карман пиджака. Я открыл дверь и подождал, пока она соберётся. Софи вышла быстро, даже не взглянув на меня, таща чемодан за собой. Я выключил свет, закрыл дверь палочкой и магией, машинально проверяя замок, пока она уже спускалась по лестнице быстрой, почти мальчишеской походкой. Американка. Дочка богатых родителей, которая выбилась из-под опеки и теперь моталась по свету с чемоданом, сигаретами и голосом, способным поднять на ноги половину паба. Мне не было её жаль, — по крайней мере, я сказал себе именно это. — Её папаша, скорее всего, оплатил бы ей Канаду, Мексику и ещё половину Европы, лишь бы она перестала позорить фамилию. Но ртом она работала слишком хорошо. И сейчас она останется одна на улице, в чужом городе, во время войны. Если я уйду, она будет искать ночлег, выпивку, деньги, сцену или чью-то постель. И Лондон даст ей всё это с той щедростью, с какой помойка даёт крысам ужин. Я ускорился и догнал её у выхода. Софи уже стояла у двери подъезда, чуть опираясь на чемодан и курила мою сигарету. — Тебе есть где остановиться? — спросил я осторожно. Я не хотел давать ей надежду, не хотел бросать, не хотел вообще ничего, кроме тишины в голове. Желательно такой, где не было бы ни Роуз, ни Софи, ни письма, ни войны. Она усмехнулась, затягиваясь. — Чувак, мне двадцать пять. Я восемь лет не живу в родовом гнезде. Денег предложишь за секс? Я моргнул. — Двадцать пять? — переспросил я, сбитый с толку. — А тебе сколько? — прищурилась она. — Двадцать, — сказал я просто. Софи хмыкнула, ухмыльнулась и облизнула губы. — Потому всего две минуты продержался, да? Я посмотрел на неё, потом пожал плечами. Отвечать на это было ниже моего достоинства, хотя само достоинство только что валялось на полу мотеля вместе с моей майкой. — Значит, не потеряешься, — бросил я и уже отвернулся, когда она окликнула меня. — Слушай, ты можешь сказать… кто такие Пожиратели? Я остановился и повернулся к ней. — Пожиратели Смерти — это те, кто служат Волдеморту, — сказал я. Она качнула головой, затянулась и выпустила дым в сторону мокрой улицы. — В Америке про него говорят вполголоса. Что-то вроде магического Гитлера? Только британского? Я кивнул, но внутри всё сразу стало холоднее. — Это слишком мягко сказано, — произнёс я глухо. — Он больше, чем Гитлер. Он страх, крик в ночи, тишина на следующей улице после того, как там погас свет. Софи перестала улыбаться, на несколько секунд из неё ушла вся эта уличная наглость, и передо мной осталась ведьма без магии, которая приехала в чужую войну, даже не поняв, куда попала. Вот тогда я и понял, что ей здесь не место. — В Лондоне сейчас не выживают те, кто не знает, как выглядит тьма, — произнёс я вслух, но скорее больше для самого себя. И всё же в ней было что-то живое, упрямое и неприлично живое для этого города. Может, она и выстоит.