Глава XXXIV «Цепочка событий» (Софи Сентвен/Том Реддл)

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Софи Сентвен

— Господь не отвергает сомневающихся, — произнёс Георге с мягкой уверенностью, от которой хотелось либо рассмеяться, либо поверить. — Даже те, кто не верит, ищут свет. Просто не знают об этом. Я прищурилась. Если Тома я считала эталоном мужской красоты, созданным на грани человеческого и нечеловеческого, то этот Георге был тем, кто, казалось, придумал саму форму эталона. Я сжала руки на чашке, чувствуя, как тепло уходит в пальцы. «Чист», но что это значило? Я откинулась в кресле, как Том минутой ранее, стараясь выглядеть спокойно. — Само понятие Бога, — произнесла я нарочито ровно, — оно мне неясно. Мы произошли от обезьян, или пришли из космоса, или одно вышло из другого. Не вижу смысла в том, чтобы искать источник там, где даже природа не оставила следов. Георге чуть приподнял голову, как будто слушал не слова, а саму структуру звука, как это делал Том. — Но ведь обезьян и небо кто-то должен был создать? — мягко ответил он. Я чуть подалась вперёд, приподняв уголок губ. — А кто создал того, кто создал их? — спросила я, глядя прямо ему в глаза. Он поднял брови, как будто в этот момент ему было искренне любопытно. Опустил взгляд, словно размышляя, и на миг я увидела, как по его губам скользнула тень, как будто он сдержал смех. Это было странно приятно видеть. — Для верующего важна не цепочка, — произнёс он наконец. — А чувство. Понимание, что ты не один, даже если не знаешь имени Того, кто был первым. Его голос был тихим, но в нём звучала сила, что держала на себе людей, приходящих сюда с болью, с отчаянием, с виной. Я слушала, и чем дольше он говорил, тем сильнее понимала — это не вера, это влияние. Такое же, каким владел Том. Только направленное не на волю, а на душу. И в этот момент ставни на окнах за моей спиной тихо скрипнули от ветра. Пламя в камине дрогнуло, и комната словно сделала вдох. Георге моргнул и перевёл взгляд на Тома. Его глаза стали чуть темнее, в голосе появилась сталь. — Метель не утихает, — произнёс он, обращаясь уже к нему, будто бы забыв, что разговор шёл со мной. — Боюсь, дорога назад станет прямой дорогой к погибели. Лучше остаться здесь. Господь не оставляет тех, кто ищет под его крышей. Он говорил это с тем видом, будто всё решено, хотя прекрасно чувствовалось, что решение принадлежало не Богу, а мужчине, что сидел напротив. Том не ответил сразу. Его взгляд был спокоен, но я знала это состояние Тома. Это не молчание смирения — это расчёт. Он никогда не подчинялся чужим условиям, только использовал их. Я посмотрела на него, поджала губы и мысленно послала ему короткую фразу через нашу связь: Ты обещал мне душ, милорд. Я чертовски замёрзла. Он не повернул головы, даже не моргнул, но я ощутила лёгкое движение мысли в ответ: Уйти и не решить эту задачу? Ты ведь не успокоишься. Я глубоко вдохнула, но не ответила. Это он не успокоится, а я бы лучше приняла с ним душ, учитывая, как сильно я продрогла и то, что мы наконец-то занялись бы сексом. Мне оставалось только наблюдать, как он медленно отрывается от кресла, разворачивается к Георге и говорит уже вслух: — Вы правы, отец. Думаю, нам стоит задержаться. Священник слегка кивнул, и его лицо разгладилось. — Великолепно. А утром сможете продолжить свои поиски. Я подготовлю комнаты для паломников. Они тёплые, хотя и маленькие, но в такую ночь это будет благословением. Он поднялся, но я опередила его. Слова вырвались прежде, чем я успела обдумать. — Мы ведь ещё не устали, — сказала я быстро, стараясь придать голосу лёгкость, не хотела я здесь ночевать. Нужно было закончить всё здесь и сейчас. — Ни капельки. Это прозвучало почти игриво, но я видела, как он на мгновение остановился. Уголки губ замерли, взгляд стал внимательнее, настороженнее. Он вернулся к креслу и вновь сел, плавно, с кошачьей осторожностью. Словно по моему приказу. — Тогда, — сказал он, перекинув ногу на ногу, — продолжим нашу дискуссию. — Слова прозвучали с легким нажимом, как вызов. Он повернулся к Тому, но говорил обо мне — Значит, вы, Том, выбрали в спутницы атеистку? Том чуть приподнял бровь, не сводя с него глаз. Его поза не изменилась, но в воздухе словно стало холоднее. — Моя жена сама выбирает во что ей верить, — сказал он ровно, но я заметила, как его пальцы чуть сжались на подлокотнике. — И я не считаю это недостатком. — Конечно, — мягко ответил Георге, — вера не должна быть навязанной. Но ведь муж — это духовная опора для жены, не так ли? Он говорил спокойно, но я слышала в этом не просто любопытство, а испытание. Как будто он проверял, насколько далеко можно дойти. — А жена, — вмешалась я, — может быть зеркалом. Если муж уверен в себе, он не боится того, что отражается в этом зеркале. Мелькнула тень улыбки в уголках его губ, и вдруг он рассмеялся. Смех был тихим, тёплым, почти домашним, таким, что отозвался во мне неожиданной волной расслабления. От этого звука по коже побежали мурашки, а ладони, всё ещё державшие чашку, вспотели. Я невольно улыбнулась, не сдержавшись, и перевела взгляд на Тома. Он не смеялся. Его лицо оставалось неподвижным, только глаза не отрывались от Георге. И в этом взгляде не было ревности, но в нём чувствовалась настороженность. Георге, будто почувствовав это, поднял взгляд на Тома и заговорил вновь: — Ваша супруга умна и прямолинейна. Это редкое сочетание. Такие женщины не нуждаются в наставлениях, но нуждаются в опоре. Вы, Том, должны быть сильным мужчиной, чтобы удержать рядом такую душу. Том медленно поставил чашку на стол. — Я не удерживаю. Я направляю, — произнёс он холодно, с той тихой уверенностью, что всегда настораживала даже самых самоуверенных собеседников. — Направляете? — переспросил Георге. — Тогда вы оба напоминаете мне апостолов: один несёт веру, другой сомнение. Без сомнения вера становится фанатизмом. Он вновь посмотрел на меня, с тем вниманием, от которого хотелось то ли отвести глаза, то ли шагнуть ближе. — И всё же, София, — произнёс он мягко, — вы говорите о Боге как о сказке. Но разве вы никогда не чувствовали… присутствие? Что-то за пределом слов, когда мир становится слишком тихим, будто ждёт, что вы что-то скажете? Я замерла. Эти слова попали в точку, в ту самую пустоту, где во мне сталкивались разум и страх. Но прежде чем я успела ответить, Том встал. Его движение было неспешным, но в воздухе словно изменилось давление. — В таких случаях я советую молчать, — сказал он тихо. — Мир и так слишком многословен. Георге откинулся в кресле, не сводя с него взгляда. Между ними повисло молчание. Я смотрела то на одного, то на другого, чувствуя, как от жара камина становится душно. Казалось, время замедлилось, метель за окнами исчезла, и только снег стучал по стеклу, как по барабану, отбивая ритм невидимого противостояния. Георге первым нарушил тишину. — Дело в том, что я не просто так поинтересовался, женаты ли вы на атеистке. Видите ли, если вы не связаны узами перед Богом, боюсь, мне придётся подготовить для вас разные комнаты. Он произнёс это спокойно, но в его голосе сквозило нечто большее, чем формальная забота о приличиях. Он смотрел прямо на Тома, не мигая, будто испытывал его, как священник, проверяющий не веру, а саму сущность человека, стоящего перед ним. Том не ответил сразу. Он стоял, чуть повернув голову, и я видела, как он медленно проводит большим пальцем по шраму на руке. — Мы женаты, — произнёс Том наконец, ровно, без интонаций. — Законно. И этого достаточно. — Законно, — повторил Георге, мягко улыбнувшись. — Но не священно. Не в глазах Бога. Он произнёс это так, будто сам Бог сейчас стоял где-то рядом, между сумраком ночи и огнём от камина, и слушал. — Тогда мы можем остаться здесь? — сказала я быстро, прежде чем Том успел ответить. — У камина в креслах. Уверяю вас, святой отец, нам не привыкать к скромным условиям. Георге повернулся ко мне. Его взгляд задержался на моём лице чуть дольше, чем было прилично. — Вижу, вы не боитесь холода, — сказал он медленно. — Это редкое качество. Особенно для женщины, которая, как я понял, не верит в рай. Я усмехнулась. — Возможно, потому что я уже видела его. Он приподнял брови. На мгновение в его лице мелькнуло искреннее удивление. Даже Том, казалось, на долю секунды повернул голову ко мне. — И где же, моя дорогая? — спросил Георге мягко, как будто действительно хотел знать. — В любви своего мужа, — ответила я спокойно, чувствуя, как тепло поднимается к щекам. Мне стало слишком жарко. Тишина после этих слов была почти физической. В ней звенел воздух, трещали поленья в камине и шелестел снег за окнами. Георге замер, будто слова мои ударили в самое сердце. А потом, впервые за разговор, на его лице появилась лёгкая растерянность, как будто он действительно на секунду поверил мне. В этот миг Том подошёл ближе. Его рука легла мне на плечо, уверенно, без тени показного жеста, но в этом прикосновении чувствовалось больше, чем защита. Это был знак. Георге отвёл взгляд. Пальцы его дрогнули, он медленно поднялся, будто что-то решив, поправил воротник пальто и произнёс: — Тогда пусть ваш рай сохранит вас этой ночью от холода. Он отошёл к дверям, его шаги звучали ровно, уверенно, но в них не было прежней лёгкости. Что-то в этом вечере треснуло. Том не двигался. Его рука всё ещё лежала на моём плече. Я ощущала, как в этой тишине его присутствие стало ощутимее, чем огонь, чем свет, чем воздух. Впервые вижу такого священнослужителя, — услышала я его голос в голове. Я приподняла подбородок. Пальцы на моём плече сжались чуть сильнее и этого было достаточно, чтобы понять, что он уже просчитал все возможные последствия этой фразы.

Церковь Святого Георгия, Могошоая, окраины Бухареста, Румыния

31 декабря 1952 года

От лица Тома Реддла

Я обошёл её и остановился напротив, опустившись на корточки, чтобы оказаться на уровне её глаз. Тусклый свет от камина колебался на стенах, скользил по её лицу, отражался в её зрачках, и я видел в них усталость, напряжение и тревогу. Но легенду рушить я не собирался. Нужно было многое обдумать. Исчезать из церкви сейчас, в метель, было бы неправильно. — Отдохни, — сказал я тихо, почти шепотом. — Нужно уснуть. Завтра будет много поисков. Она покачала головой, чуть приподнялась, облокотившись на подлокотник. — Давай полночи я, полночи ты? — спросила она, голосом, в котором слышалась попытка отвоевать право на участие в происходящем. Я усмехнулся краем губ. — Ты не в гарнизоне, София, — сказал я, глядя ей прямо в глаза. — Здесь нет караула. И тебе не о чем беспокоиться. Она нахмурилась. — Ты уверен? Он ведь странный, Том. Я поднялся, прошёлся до окна. Снег всё ещё валил, ветер шевелил ветви деревьев, отбрасывая на стекло длинные тени. Где-то вдали, в темноте, мелькнул огонёк. Может, свеча в другой келье, может, фонарь у ворот. Я всмотрелся внимательнее, но ничего не разглядел. — Странные здесь все, — сказал я, не оборачиваясь. — У них Бог — оправдание любой слабости. — А ты думаешь, он слаб? — тихо спросила она. Я повернулся. Её глаза были полуприкрыты, но я знал, что она ей нужно поспать. Можно было бы уйти прямо сейчас, но уж слишком мне был интересен этот необычный юный фанатик. — Нет, — ответил я. — Я думаю, он не так прост. Человек, верящий без остатка, способен на многое. И чем больше он уверен в своей правоте, тем усерднее будет нас изучать. Она перевела взгляд на огонь. — Тогда почему ты оставил нас здесь? — Потому что иногда проще наблюдать за зверем в его клетке, чем искать его следы в лесу, — ответил я спокойно. — Пусть думает, что держит нас под крышей. Пусть играет роль хозяина. Завтра я посмотрю его архив как следует. И если там есть хоть одна зацепка, я найду её. Я снова подошёл к ней, нагнулся и поправил край мантии. Её кожа была тёплой на ощупь, даже через ткань. Она приподняла руку, коснулась моей щеки. — А если ты ошибаешься? — прошептала она. Я задержал дыхание, чувствуя, как в её прикосновении прячется не страх, а доверие, то, которое всегда было для меня хуже любого удара. — Тогда его Бог увидит, как умирает ещё один человек, и ничего не сделает. — Я выпрямился и направился к камину, чтобы помешать угли. — Спи, София. Сюда никто не посмеет войти, пока я рядом.

***

Я сел в кресло рядом с Софи и вытянул ноги, чувствуя, как усталость медленно накрывает тело, но не разум. Комната была освещена лишь огнём из камина, мягкое колебание света скользило по её лицу, отражаясь в тонких тенях под ресницами. Она спала, уткнувшись в мантию, как ребёнок. В её дыхании была ровность, в которой смешались доверие и беспечность, как странная комбинация, если вспомнить, через сколько опасностей мы прошли. Планы на ночь поменялись. Я не собирался спать, но и желание провести с ней ночь, как раньше, ушло. Слишком много мыслей. Слишком много деталей, которые не сходились. Этот священник с его выверенной вежливостью, с тем особым оттенком притворного благочестия, что прикрывал взгляд хищника. Его «моя дорогая» в адрес Софи, его попытка разделить нас, будто между нами не союз, а искушение, звучали неправильно. Я протянул руку к Софи, и едва ощутимо коснулся запястья, позволяя магии просочиться сквозь кончики пальцев. Тёплое свечение, почти незаметное, пробежало по её коже. Мышцы расслабились, черты лица смягчились, и на губах появилась лёгкая, еле уловимая улыбка. Она шевельнулась, тихо что-то пробормотала во сне, и снова стихла. Пламя лениво колыхалось, словно выдыхая вместе со мной. Мысли возвращались к завтрашнему дню, я планировал встретиться с заводчиком драконов, о котором говорил бармен. Если хотя бы половина из того, что тот рассказал, правда, то в этих горах действительно используют молодых особей для транспортировки магов и грузов. И если мне удастся проверить гипотезу Софи… если я смогу войти в разум дракона, удержать контроль, не разрушив сознание существа, тогда дорога в Карпаты станет не просто возможной. Она станет символом. Я знал, что её идея безумна. Но в безумии иногда рождалась сила. Я уже пробовал подобное раньше с мелкими животными (вороны, змеи, даже волк однажды). Войти в их разум было как смотреть на мир сквозь тусклое стекло. Инстинкты, запахи, вспышки страха и силы, как хаос, который можно было обуздать только на короткое мгновение. Но дракон — это не просто зверь. И мысль о том, что я мог бы заставить его подчиниться моей воле, будоражила. Огонь потрескивал, за окном гудел ветер, срывая снег с деревьев. Где-то вдали глухо прозвенел колокол, будто под водой. Я посмотрел на Софи и подумал, как странно всё устроено: женщина из будущего, оказавшаяся в моём времени, с её дерзостью и хаосом, стала для меня не просто спутницей, а зеркалом. В ней отражалась моя собственная одержимость только в иной форме. Она отрицала религию, отвергала идею Бога, но, по сути, её вера была сильнее, чем у любого священника. Она верила в выбор, в себя, в собственное право бросить вызов. И, может быть, именно это и было тем, что её оберегало. Она не видела глубины человеческого безумия, не знала, как легко маглы поддаются фанатикам, как быстро превращаются из людей в толпу, движимую страхом и обещанием спасения. Я видел это. Я знал цену таких слов, знал, как религия ломает слабых, прикрываясь святостью. Возможно, поэтому Софи и вызывала во мне раздражение и уважение одновременно. Я прикрыл глаза, чувствуя, как усталость наваливается на плечи. Мысли вернулись к Георге. Его взгляд, слишком долгий, слишком внимательный. Его спокойствие ненормальное. Может, он действительно фанатик. А может, просто хищник, нашедший новую жертву.

***

Она зашевелилась едва заметно, и из-под слоя мантии показалось её лицо. В раннем зимнем свете она казалась почти невесомой, будто её только что вытащили из ледяной воды. Я прислушался как она прерывисто дышала, её плечи дрожали, пальцы под мантией почти не двигались. Только губы чуть шевельнулись, и сквозь пересохшее горло вырвался сиплый шёпот: — Мерлин, Том, как же холодно… Я медленно выпрямился у камина. Огонь за ночь почти потух, угли погасли, и даже тёплый воздух возле очага уже не спасал. Я подошёл к ней, оглядел её: губы побелели, щеки налились пунцовым цветом, дыхание было поверхностное. Она не жаловалась, но по глазам было видно, что ночь далась ей тяжело, тело отказывалось подчиняться, а горло, судя по сипу, начало воспаляться. Я опустился на корточки перед креслом, взял край мантии, откинул его, чтобы посмотреть ей в лицо. — Открой рот, — сказал я спокойно. Она покорно повиновалась, не споря, — признак того, что сил на упрямство не осталось. Я осмотрел горло, оно было покрасневшим с влажным блеском на слизистой. Слишком быстрая реакция организма на холод, как переохлаждение или начало болезни. Я наклонился ближе, коснулся губами её лба. Её кожа горела. Скверно. — Дыши, — приказал я. Она глубоко вдохнула, как на экзамене, чуть приподнялась на локтях. Я приложил ухо к её груди, задержал дыхание, вслушиваясь в работу лёгких. Чисто, без хрипов, сердце бьётся быстро, ритм сбитый, но скорее от страха, чем от болезни. Я отстранился, глядя в её глаза: — Тебе нужны зелья. Пока я не принесу всё, что поможет, ты будешь только слабеть. Она сильнее завернулась в мантию, будто пыталась уйти под неё с головой. Я отодвинул кресло ближе к камину, устроил её так, чтобы ноги оказались на моём кресле. Она почти не сопротивлялась, только тихо вздохнула и сжалась в комке. — Я вернусь быстро, — сказал я, — заберу зелья из комнаты и спрошу у бармена про заводчиков. Выпьешь всё сразу и останешься здесь, пока я не закончу с архивом. Она посмотрела на меня исподлобья, в уголках губ проступила упрямая складка, но спорить не стала. — Дай подушку… — выдохнула она. Я бросил взгляд на скамью у стены, где валялись старые церковные подушки, и подложил одну ей под спину, вторую под ноги. — Я наложу щит на дверь, — предупредил я, доставая палочку. Мысленно сосредоточившись, создал заклинание Ревелио. Синий туман протянулся по контуру помещения и вышел за пределы комнаты, на секунду подсветив всё пространство церкви. У входа, алтаря и скамьи было пусто. Вдали, на границе заклинания, пару раз промелькнули серые силуэты, но внутри мы были одни. — Его нет. Здесь кроме нас никого, — сказал я ей прямо. — Но всё равно будь внимательна. В этот раз я не хочу сюрпризов. Она посмотрела на меня с нехарактерной мягкостью. Я невольно отметил, как податлива она стала из-за болезни, как быстро улетучилась вся её привычная дерзость. Видимо, температура выбила из неё упрямство и осталась только усталость, даже покорность. Трансгрессировать её в город сейчас было бы проще, но я не собирался тратить на суету день, если можно быстро решить всё зельями и вернуться к делу. Мы потратили слишком много времени на поиски в этих церквях и деревнях, впереди оставались только Карпаты. Я не мог и не хотел позволить себе больше задержек. Я коснулся двери палочкой, наложил Протего и Оглохни на случай чужих ушей и глаз. — Двадцать минут, — коротко бросил я, встретившись с её взглядом. Она кивнула, обхватив себя руками так. — Как же холодно, — сказала она тихо. Я задержался у двери на миг, проверяя тепло ли в помещении, горит ли огонь, нет ли скрытых следов присутствия чужих. Только потом, когда убедился, что оставляю её в безопасности, шагнул в сторону и уже через мгновение исчез с тихим хлопком, уносясь сквозь январский воздух к таверне в Бухаресте, за зельями, и следующим витком моей поисковой гонки.